---
title: "War and Peace · Война и мир"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Louise and Aylmer Maude"
title_ru: "Война и мир"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 255 of 360
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/255/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude, War and Peace · Война и мир, section 255. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/255/"
---

# War and Peace · Война и мир

*Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude*

Russian: Война и мир, Лев Толстой

Napoleon’s Russia, four families and the question of what moves history, in Russian, English and French.

## 255. Book Eleven · Chapter XXXI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/255/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/255/#p-N

[¶0] The valet, returning to the cottage, informed the count that Moscow was burning. The count donned his dressing gown and went out to look. Sónya and Madame Schoss, who had not yet undressed, went out with him. Only Natásha and the countess remained in the room. Pétya was no longer with the family, he had gone on with his regiment which was making for Tróitsa.

> Russian: Камердинер, вернувшись, доложил графу, что горит Москва. Граф надел халат и вышел посмотреть. С ним вместе вышла и не раздевавшаяся еще Соня и madame Schoss. Наташа и графиня одни оставались в комнате. (Пети не было больше с семейством: он пошел вперед с своим полком, шедшим к Троице.)

[¶1] The countess, on hearing that Moscow was on fire, began to cry. Natásha, pale, with a fixed look, was sitting on the bench under the icons just where she had sat down on arriving and paid no attention to her father’s words. She was listening to the ceaseless moaning of the adjutant, three houses off.

> Russian: Графиня заплакала, услыхавши весть о пожаре Москвы. Наташа, бледная, с остановившимися глазами, сидевшая под образами на лавке (на том самом месте, на которое она села приехавши), не обратила никакого внимания на слова отца. Она прислушивалась к неумолкаемому стону адъютанта, слышному чрез три дома.

[¶2] “Oh, how terrible,” said Sónya returning from the yard chilled and frightened. “I believe the whole of Moscow will burn, there’s an awful glow! Natásha, do look! You can see it from the window,” she said to her cousin, evidently wishing to distract her mind. But Natásha looked at her as if not understanding what was said to her and again fixed her eyes on the corner of the stove. She had been in this condition of stupor since the morning, when Sónya, to the surprise and annoyance of the countess, had for some unaccountable reason found it necessary to tell Natásha of Prince Andrew’s wound and of his being with their party. The countess had seldom been so angry with anyone as she was with Sónya. Sónya had cried and begged to be forgiven and now, as if trying to atone for her fault, paid unceasing attention to her cousin. “Look, Natásha, how dreadfully it is burning!” said she.

> Russian: — Ах, какой ужас! — сказала возвратившись со двора иззябшая и испуганная Соня. — Я думаю, вся Москва сгорит, ужасное зарево! Наташа, посмотри теперь, отсюда из окошка видно, — сказала она сестре, видимо желая чем-нибудь развлечь ее. Но Наташа посмотрела на нее, как бы не понимая того, чтò у ней спрашивали, и опять уставилась глазами в угол печи. Наташа находилась в этом состоянии столбняка, с нынешнего утра, с того самого времени, как Соня, к удивлению и досаде графини, непонятно для чего, нашла нужным объявить Наташе о ране князя Андрея и о его присутствии с ними в поезде. Графиня рассердилась на Соню, как она редко сердилась. Соня плакала и просила прощенья и теперь, как бы стараясь загладить свою вину, не переставая, ухаживала за сестрой. — Посмотри, Наташа, как ужасно горит, — сказала Соня.

[¶3] “What’s burning?” asked Natásha. “Oh, yes, Moscow.” And as if in order not to offend Sónya and to get rid of her, she turned her face to the window, looked out in such a way that it was evident that she could not see anything, and again settled down in her former attitude.

> Russian: — Чтó горит? — спросила Наташа. — Ах, да, Москва. — И как бы для того, чтобы не обидеть Сони отказом и отделаться от нее, она подвинула голову к окну, поглядела так, что очевидно не могла ничего видеть и опять села в свое прежнее положение.

[¶4] “But you didn’t see it!”

> Russian: — Да ты не видела?

[¶5] “Yes, really I did,” Natásha replied in a voice that pleaded to be left in peace.

> Russian: — Нет, право, я видела, —умоляющим о спокойствии голосом сказала она.

[¶6] Both the countess and Sónya understood that, naturally, neither Moscow nor the burning of Moscow nor anything else could seem of importance to Natásha.

> Russian: И графине, и Соне понятно было, что Москва, пожар Москвы, чтò бы то ни было, конечно, не могло иметь значения для Наташи.

[¶7] The count returned and lay down behind the partition. The countess went up to her daughter and touched her head with the back of her hand as she was wont to do when Natásha was ill, then touched her forehead with her lips as if to feel whether she was feverish, and finally kissed her.

> Russian: Граф опять пошел за перегородку и лег. Графиня подошла к Наташе, дотронулась перевернутою рукой до ее головы, как это она делала, когда дочь ее бывала больна, потом дотронулась до ее лба губами, как бы для того, чтоб узнать, есть ли жар, и поцеловала ее.

[¶8] “You are cold. You are trembling all over. You’d better lie down,” said the countess.

> Russian: — Ты озябла? Ты вся дрожишь? Ты бы ложилась, — сказала она.

[¶9] “Lie down? All right, I will. I’ll lie down at once,” said Natásha.

> Russian: — Ложиться? Да, хорошо, я лягу. Я сейчас лягу, — сказала Наташа.

[¶10] When Natásha had been told that morning that Prince Andrew was seriously wounded and was traveling with their party, she had at first asked many questions: Where was he going? How was he wounded? Was it serious? And could she see him? But after she had been told that she could not see him, that he was seriously wounded but that his life was not in danger, she ceased to ask questions or to speak at all, evidently disbelieving what they told her, and convinced that say what she might she would still be told the same. All the way she had sat motionless in a corner of the coach with wide open eyes, and the expression in them which the countess knew so well and feared so much, and now she sat in the same way on the bench where she had seated herself on arriving. She was planning something and either deciding or had already decided something in her mind. The countess knew this, but what it might be she did not know, and this alarmed and tormented her.

> Russian: С тех пор как Наташе в нынешнее утро сказали о том, что князь Андрей тяжело ранен и едет с ними, она только в первую минуту много спрашивала о том, куда? как? опасно ли он ранен? и можно ли ей видеть его? Но после того как ей сказали, что видеть его ей нельзя, что он ранен тяжело, но что жизнь его не в опасности, она, очевидно, не поверив тому чтò ей говорили, но убедившись, что, сколько бы она ни говорила, ей будут отвечать одно и то же, перестала спрашивать и говорить. Всю дорогу с большими глазами, которые так знала и которых выражения так боялась графиня, Наташа сидела неподвижно в углу кареты и так же сидела теперь на лавке, на которую села. Что-то она задумывала, что-то она решала или уже решила в своем уме теперь — это знала графиня, но чтò это такое было, она не знала и это-то страшило и мучило ее.

[¶11] “Natásha, undress, darling; lie down on my bed.” A bed had been made on a bedstead for the countess only. Madame Schoss and the two girls were to sleep on some hay on the floor.

> Russian: — Наташа, разденься, голубушка, ложись на мою постель. (Только графине одной была постлана постель на кровати: m-me Schoss и обе барышни должны были спать на полу на сене.)

[¶12] “No, Mamma, I will lie down here on the floor,” Natásha replied irritably and she went to the window and opened it. Through the open window the moans of the adjutant could be heard more distinctly. She put her head out into the damp night air, and the countess saw her slim neck shaking with sobs and throbbing against the window frame. Natásha knew it was not Prince Andrew who was moaning. She knew Prince Andrew was in the same yard as themselves and in a part of the hut across the passage; but this dreadful incessant moaning made her sob. The countess exchanged a look with Sónya.

> Russian: — Нет, мама, я лягу тут на полу, — сердито сказала Наташа, подошла к окну и отворила его. Стоны адъютанта послышались из открытого окна явственнее. Она высунула голову в сырой воздух ночи и графиня видела, как тонкая шея ее тряслась от рыданий и билась о раму. Наташа знала, что стонал не князь Андрей. Она знала, что князь Андрей лежал в той же связи, где они были, в другой избе через сени; но этот страшный неумолкавший стон заставил зарыдать ее. Графиня переглянулась с Соней.

[¶13] “Lie down, darling; lie down, my pet,” said the countess, softly touching Natásha’s shoulders. “Come, lie down.”

> Russian: — Ложись, голубушка, ложись, дружочек, —сказала графиня слегка дотрагиваясь рукой до плеча Наташи. — Ну ложись же.

[¶14] “Oh, yes... I’ll lie down at once,” said Natásha, and began hurriedly undressing, tugging at the tapes of her petticoat. When she had thrown off her dress and put on a dressing jacket, she sat down with her foot under her on the bed that had been made up on the floor, jerked her thin and rather short plait of hair to the front, and began replaiting it. Her long, thin, practiced fingers rapidly unplaited, replaited, and tied up her plait. Her head moved from side to side from habit, but her eyes, feverishly wide, looked fixedly before her. When her toilet for the night was finished she sank gently onto the sheet spread over the hay on the side nearest the door.

> Russian: — Ах, да... Я сейчас, сейчас лягу, —сказала Наташа, поспешно раздеваясь и обрывая завязки юбок. Скинув платье и надев кофту, она, подвернув ноги, села на приготовленную на полу постель и, перекинув через плечо наперед свою недлинную тонкую косу, стала переплетать ее. Тонкие длинные привычные пальцы быстро, ловко разбирали, плели, завязывали косу. Голова Наташи привычным жестом поворачивалась то в одну, то в другую сторону, но глаза, лихорадочно открытые, неподвижно смотрели прямо. Когда ночной костюм был окончен, Наташа тихо опустилась на простыню, постланную на сено с края от двери.

[¶15] “Natásha, you’d better lie in the middle,” said Sónya.

> Russian: — Наташа, ты в середину ляг, — сказала Соня.

[¶16] “I’ll stay here,” muttered Natásha. “Do lie down,” she added crossly, and buried her face in the pillow.

> Russian: — Я тут, — проговорила Наташа. — Да ложитесь же, — прибавила она с досадой. И она зарылась лицом в подушку.

[¶17] The countess, Madame Schoss, and Sónya undressed hastily and lay down. The small lamp in front of the icons was the only light left in the room. But in the yard there was a light from the fire at Little Mytíshchi a mile and a half away, and through the night came the noise of people shouting at a tavern Mamónov’s Cossacks had set up across the street, and the adjutant’s unceasing moans could still be heard.

> Russian: Графиня, m-me Schoss и Соня поспешно разделись и легли. Одна лампадка осталась в комнате. Но на дворе светило от пожара Малых Мытищ за две версты, и гудели ночные крики народа в кабаке, который разбили Мамоновские казаки, на перекоске, на улице, и всё слышался неумолкаемый стон адъютанта.

[¶18] For a long time Natásha listened attentively to the sounds that reached her from inside and outside the room and did not move. First she heard her mother praying and sighing and the creaking of her bed under her, then Madame Schoss’ familiar whistling snore and Sónya’s gentle breathing. Then the countess called to Natásha. Natásha did not answer.

> Russian: Долго прислушивалась Наташа к внутренним и внешним звукам, доносившимся до нее, и не шевелилась. Она слышала сначала молитву и вздохи матери, трещание под ней ее кровати, знакомый с свистом храп m-me Schoss, тихое дыхание Сони. Потом графиня окликнула Наташу. Наташа не отвечала ей.

[¶19] “I think she’s asleep, Mamma,” said Sónya softly. After a short silence the countess spoke again but this time no one replied.

> Russian: — Кажется спит, мама, — тихо отвечала Соня. Графиня, помолчав немного, окликнула еще, но уже никто ей не откликнулся.

[¶20] Soon after that Natásha heard her mother’s even breathing. Natásha did not move, though her little bare foot, thrust out from under the quilt, was growing cold on the bare floor.

> Russian: Скоро после этого Наташа услышала ровное дыхание матери. Наташа не шевелилась, несмотря на то, что ее маленькая босая нога, вывернувшись из под одеяла, зябла на голом полу.

[¶21] As if to celebrate a victory over everybody, a cricket chirped in a crack in the wall. A cock crowed far off and another replied near by. The shouting in the tavern had died down; only the moaning of the adjutant was heard. Natásha sat up.

> Russian: Как бы празднуя победу над всеми, в щели закричал сверчок. Пропел петух далеко, откликнулся близкий. В кабаке затихли крики, только слышался тот же стон адъютанта. Наташа приподнялась.

[¶22] “Sónya, are you asleep? Mamma?” she whispered. No one replied. Natásha rose slowly and carefully, crossed herself, and stepped cautiously on the cold and dirty floor with her slim, supple, bare feet. The boards of the floor creaked. Stepping cautiously from one foot to the other she ran like a kitten the few steps to the door and grasped the cold door handle.

> Russian: — Соня? ты спишь? Мама? — прошептала она. Никто не ответил. Наташа медленно и осторожно встала, перекрестилась и ступила осторожно, узкою и гибкою босою ступней, на грязный холодный пол. Скрипнули половицы. Она, быстро перебирая ногами, пробежала как котенок несколько шагов и взялась за холодную скобку двери.

[¶23] It seemed to her that something heavy was beating rhythmically against all the walls of the room: it was her own heart, sinking with alarm and terror and overflowing with love.

> Russian: Ей казалось что-то тяжелое, равномерно ударяя, стучит во все стены избы: это билось ее замиравшее от страха, от ужаса и любви разрывающееся сердце.

[¶24] She opened the door and stepped across the threshold and onto the cold, damp earthen floor of the passage. The cold she felt refreshed her. With her bare feet she touched a sleeping man, stepped over him, and opened the door into the part of the hut where Prince Andrew lay. It was dark in there. In the farthest corner, on a bench beside a bed on which something was lying, stood a tallow candle with a long, thick, and smoldering wick.

> Russian: Она отворила дверь, перешагнула порог и ступила на сырую холодную землю сеней. Обхвативший холод освежил ее. Она ощупала босою ногой спящего человека, перешагнула через него и отворила дверь в избу, где лежал князь Андрей. В избе этой было темно. В заднем углу у кровати, на которой лежало что-то, на лавке стояла нагоревшая большим грибом сальная свечка.

[¶25] From the moment she had been told that morning of Prince Andrew’s wound and his presence there, Natásha had resolved to see him. She did not know why she had to, she knew the meeting would be painful, but felt the more convinced that it was necessary.

> Russian: Наташа с утра еще, когда ей сказали про рану и присутствие князя Андрея, решила, что она должна видеть его. Она не знала, для чего это должно было, но она знала, что свидание будет мучительно, и тем более она была убеждена, что оно было необходимо.

[¶26] All day she had lived only in hope of seeing him that night. But now that the moment had come she was filled with dread of what she might see. How was he maimed? What was left of him? Was he like that incessant moaning of the adjutant’s? Yes, he was altogether like that. In her imagination he was that terrible moaning personified. When she saw an indistinct shape in the corner, and mistook his knees raised under the quilt for his shoulders, she imagined a horrible body there, and stood still in terror. But an irresistible impulse drew her forward. She cautiously took one step and then another, and found herself in the middle of a small room containing baggage. Another man—Timókhin—was lying in a corner on the benches beneath the icons, and two others—the doctor and a valet—lay on the floor.

> Russian: Весь день она жила только надеждой того, что ночью она увидит его. Но теперь, когда наступила эта минута, на нее нашел ужас того, чтò она увидит. Как он был изуродован? Чтò оставалось от него? Такой ли он был, какой был этот неумолкавший стон адъютанта? Да, он весь такой. Он был в ее воображении олицетворение этого ужасного стона. Когда она увидала неясную массу в углу, и приняла его поднятые под одеялом колени за его плечи, она представила себе какое-то ужасное тело и в ужасе остановилась. Но непреодолимая сила влекла ее вперед. Она осторожно ступила один шаг, другой и очутилась на середине небольшой загроможденной избы. В избе под образами лежал на лавках другой человек (это был Тимохин) и на полу лежали еще два какие-то человека (это были доктор и камердинер).

[¶27] The valet sat up and whispered something. Timókhin, kept awake by the pain in his wounded leg, gazed with wide-open eyes at this strange apparition of a girl in a white chemise, dressing jacket, and nightcap. The valet’s sleepy, frightened exclamation, “What do you want? What’s the matter?” made Natásha approach more swiftly to what was lying in the corner. Horribly unlike a man as that body looked, she must see him. She passed the valet, the snuff fell from the candle wick, and she saw Prince Andrew clearly with his arms outside the quilt, and such as she had always seen him.

> Russian: Камердинер приподнялся и прошептал что-то. Тимохин, страдая от боли в раненой ноге, не спал и во все глаза смотрел на странное явление девушки в белой рубашке, кофте и ночном чепчике. Сонные и испуганные слова камердинера — «чего вам, зачем?» только заставили скорее Наташу подойти к тому, чтò лежало в углу. Как ни страшно непохоже на человека было это тело, она должна была его видеть. Она миновала камердинера, нагоревший гриб свечки свалился, и она ясно увидала лежащего с выпростанными руками на одеяле князя Андрея такого, каким она его всегда видела.

[¶28] He was the same as ever, but the feverish color of his face, his glittering eyes rapturously turned toward her, and especially his neck, delicate as a child’s, revealed by the turn-down collar of his shirt, gave him a peculiarly innocent, childlike look, such as she had never seen on him before. She went up to him and with a swift, flexible, youthful movement dropped on her knees.

> Russian: Он был такой же, как всегда; но воспаленный цвет его лица, блестящие глаза, устремленные восторженно на нее, а в особенности нежная детская шея, выступавшая из отложенного воротника рубашки, давали ему особый невинный, ребяческий вид, которого однако она никогда не видала в князе Андрее. Она подошла к нему и быстрым, гибким, молодым движением стала на колени.

[¶29] He smiled and held out his hand to her.

> Russian: Он улыбнулся и протянул ей руку.