---
title: "War and Peace · Война и мир"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Louise and Aylmer Maude"
title_ru: "Война и мир"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 261 of 360
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/261/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude, War and Peace · Война и мир, section 261. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/261/"
---

# War and Peace · Война и мир

*Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude*

Russian: Война и мир, Лев Толстой

Napoleon’s Russia, four families and the question of what moves history, in Russian, English and French.

## 261. Book Twelve · Chapter III

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/261/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/261/#p-N

[¶0] Nine days after the abandonment of Moscow, a messenger from Kutúzov reached Petersburg with the official announcement of that event. This messenger was Michaud, a Frenchman who did not know Russian, but who was quoique étranger, russe de cœur et d’âme, * as he said of himself. * Though a foreigner, Russian in heart and soul.

> Russian: Девять дней после оставления Москвы, в Петербург приехал посланный от Кутузова с официальным известием об оставлении Москвы. Посланный этот был француз Мишо, не знавший по-русски, но quoique étranger, Russe de coeur et d’âme, как он сам говорил про себя.

[¶1] The Emperor at once received this messenger in his study at the palace on Stone Island. Michaud, who had never seen Moscow before the campaign and who did not know Russian, yet felt deeply moved (as he wrote) when he appeared before notre très gracieux souverain * with the news of the burning of Moscow, dont les flammes éclairaient sa route. *(2) * Our most gracious sovereign.

> Russian: Государь тотчас же принял посланного в своем кабинете, во дворце Каменного острова. Мишо, который никогда не видал Москвы до кампании и который не знал по-русски, чувствовал себя всё-таки растроганным, когда он явился пред notre très gracieux souverain (как он писал) с известием о пожаре Москвы, dont les flammes éclairaient sa route.

[¶2] * (2) Whose flames illumined his route. Though the source of M. Michaud’s chagrin must have been different from that which caused Russians to grieve, he had such a sad face when shown into the Emperor’s study that the latter at once asked:

> Russian: Хотя источник chagrin г-на Мишо и должен был быть другой, чем тот, из которого вытекало горе русских людей, Мишо имел такое печальное лицо, когда он был введен в кабинет государя, что государь тотчас же спросил у него:

[¶3] “Have you brought me sad news, Colonel?”

> Russian: — M’apportez vous de tristes nouvelles, colonel?

[¶4] “Very sad, sire,” replied Michaud, lowering his eyes with a sigh. “The abandonment of Moscow.”

> Russian: — Bien tristes, sire, — отвечал Мишо, со вздохом опуская глаза, — l’abandon de Moscou.

[¶5] “Have they surrendered my ancient capital without a battle?” asked the Emperor quickly, his face suddenly flushing.

> Russian: — Aurait on livré mon ancienne capitale sans se battre, — вдруг вспыхнув, быстро проговорил государь.

[¶6] Michaud respectfully delivered the message Kutúzov had entrusted to him, which was that it had been impossible to fight before Moscow, and that as the only remaining choice was between losing the army as well as Moscow, or losing Moscow alone, the field marshal had to choose the latter.

> Russian: Мишо почтительно передал то, чтò ему приказано было передать от Кутузова, именно то, что под Москвою драться не было возможности и, что так как оставался один выбор — потерять армию и Москву, или одну Москву, то фельдмаршал должен был выбрать последнее.

[¶7] The Emperor listened in silence, not looking at Michaud.

> Russian: Государь выслушал молча, не глядя на Мишо.

[¶8] “Has the enemy entered the city?” he asked.

> Russian: — L’ennemi est-il en ville? — спросил он.

[¶9] “Yes, sire, and Moscow is now in ashes. I left it all in flames,” replied Michaud in a decided tone, but glancing at the Emperor he was frightened by what he had done. The Emperor began to breathe heavily and rapidly, his lower lip trembled, and tears instantly appeared in his fine blue eyes.

> Russian: — Oui, sire, et elle est en cendres à l’heure qu’il est. Je l’ai laissée toute en flammes, — решительно сказал Мишо; но взглянув на государя, Мишо ужаснулся тому, чтò он сделал. Государь тяжело и часто стал дышать, нижняя губа его задрожала, и прекрасные голубые глаза мгновенно увлажились слезами.

[¶10] But this lasted only a moment. He suddenly frowned, as if blaming himself for his weakness, and raising his head addressed Michaud in a firm voice:

> Russian: Но это продолжалось только одну минуту. Государь вдруг нахмурился, как бы осуждая самого себя за свою слабость. И, приподняв голову, твердым голосом обратился к Мишо:

[¶11] “I see, Colonel, from all that is happening, that Providence requires great sacrifices of us... I am ready to submit myself in all things to His will; but tell me, Michaud, how did you leave the army when it saw my ancient capital abandoned without a battle? Did you not notice discouragement?...”

> Russian: — Je vois, colonel, par tout ce qui nous arrive, — сказал он, — que la Providence exige de grands sacrifices de nous... Je suis prêt à me soumettre à toutes Ses volontés; mais dites moi, Michaud, comment avez-vous laissé l’armée, en voyant ainsi, sans coup férir, abandonner mon ancienne capitale? N’avez-vous pas aperçu du découragement?..

[¶12] Seeing that his most gracious ruler was calm once more, Michaud also grew calm, but was not immediately ready to reply to the Emperor’s direct and relevant question which required a direct answer.

> Russian: Увидав успокоение своего très gracieux souverain, Мишо тоже успокоился, но на прямой существенный вопрос государя, требовавший и прямого ответа, он не успел еще приготовить ответа.

[¶13] “Sire, will you allow me to speak frankly as befits a loyal soldier?” he asked to gain time.

> Russian: — Sire, me permettrez-vous de vous parler franchement en loyal militaire? — сказал он, чтобы выиграть время.

[¶14] “Colonel, I always require it,” replied the Emperor. “Conceal nothing from me, I wish to know absolutely how things are.”

> Russian: — Colonel, je l’éxige toujours, — сказал государь. — Ne me cachez rien, je veux savoir absolument ce qu’il en est.

[¶15] “Sire!” said Michaud with a subtle, scarcely perceptible smile on his lips, having now prepared a well-phrased reply, “sire, I left the whole army, from its chiefs to the lowest soldier, without exception in desperate and agonized terror...”

> Russian: — Sire! — сказал Мишо с тонкою чуть заметною улыбкой на губах, успев приготовить свой ответ в форме легкого и почтительного jeu de mots. — Sire! j’ai laissé toute l’armée depuis les chefs jusqu’au dernier soldat, sans exception, dans une crainte épouvantable, affrayante...

[¶16] “How is that?” the Emperor interrupted him, frowning sternly. “Would misfortune make my Russians lose heart?... Never!” Michaud had only waited for this to bring out the phrase he had prepared.

> Russian: — Comment ça? — строго нахмурившись, перебил государь. — Mes Russes se laisseront-ils abattre par le malheur... Jamais!.. — Этого только и ждал Мишо для вставления своей игры слов.

[¶17] “Sire,” he said, with respectful playfulness, “they are only afraid lest Your Majesty, in the goodness of your heart, should allow yourself to be persuaded to make peace. They are burning for the combat,” declared this representative of the Russian nation, “and to prove to Your Majesty by the sacrifice of their lives how devoted they are....”

> Russian: — Sire, — сказал он с почтительною игривостью выражения, — ils craignent seulement que Votre Majesté par bonté de coeur ne se laisse persuader de faire la paix. Ils brûlent de combattre, — говорил уполномоченный русского народа, — et de prouver à Votre Majesté par le sacrifice de leur vie, combien ils lui sont devoués...

[¶18] “Ah!” said the Emperor reassured, and with a kindly gleam in his eyes, he patted Michaud on the shoulder. “You set me at ease, Colonel.”

> Russian: — Ah! — успокоенно и с ласковым блеском глаз, сказал государь, ударяя по плечу Мишо. — Vous me tranquillisez, colonel.

[¶19] He bent his head and was silent for some time.

> Russian: Государь, опустив голову, молчал несколько времени.

[¶20] “Well, then, go back to the army,” he said, drawing himself up to his full height and addressing Michaud with a gracious and majestic gesture, “and tell our brave men and all my good subjects wherever you go that when I have not a soldier left I shall put myself at the head of my beloved nobility and my good peasants and so use the last resources of my empire. It still offers me more than my enemies suppose,” said the Emperor growing more and more animated; “but should it ever be ordained by Divine Providence,” he continued, raising to heaven his fine eyes shining with emotion, “that my dynasty should cease to reign on the throne of my ancestors, then after exhausting all the means at my command, I shall let my beard grow to here” (he pointed halfway down his chest) “and go and eat potatoes with the meanest of my peasants, rather than sign the disgrace of my country and of my beloved people whose sacrifices I know how to appreciate.” Having uttered these words in an agitated voice the Emperor suddenly turned away as if to hide from Michaud the tears that rose to his eyes, and went to the further end of his study. Having stood there a few moments, he strode back to Michaud and pressed his arm below the elbow with a vigorous movement. The Emperor’s mild and handsome face was flushed and his eyes gleamed with resolution and anger.

> Russian: — Eh bien, retournez à l’armée, — сказал он, выпрямляясь во весь рост и с ласковым и величественным жестом обращаясь к Мишо, — et dites à nos braves, dites à tous mes bons sujets partout où vous passerez, que quand je n’aurais plus aucun soldat, je me mettrai, moi-même, à la tête de ma chère noblesse, de mes bons paysans et j’userai ainsi jusqu’à la dernière ressource de mon empire. Il m’en offre encore plus que mes ennemis ne pensent, — говорил государь, все более и более воодушевляясь. — Mais si jamais il fut écrit dans les decrets de la Divine Providence, — сказал он, подняв свои прекрасные, кроткие и блестящие чувством глаза к небу, — que ma dinastie dût cesser de régner sur le trône de mes ancêtres, alors, après avoir épuisé tous les moyens qui sont en mon pouvoir, je me laisserai croître la barbe jusqu’ici (государь показал рукой на половину груди), et j’irai manger des pommes de terre avec le dernier de mes paysans plutôt, que de signer la honte de ma patrie et de ma chère nation, dont je sais apprécier les sacrifices!.. — Сказав эти слова взволнованным голосом, государь вдруг повернулся, как бы желая скрыть от Мишо выступившие ему на глаза слезы, и прошел в глубь своего кабинета. Постояв там несколько мгновений, он большими шагами вернулся к Мишо и сильным жестом сжал его руку пониже локтя. Прекрасное, кроткое лицо государя раскраснелось и глаза горели блеском решимости и гнева.

[¶21] “Colonel Michaud, do not forget what I say to you here, perhaps we may recall it with pleasure someday... Napoleon or I,” said the Emperor, touching his breast. “We can no longer both reign together. I have learned to know him, and he will not deceive me any more....” And the Emperor paused, with a frown. When he heard these words and saw the expression of firm resolution in the Emperor’s eyes, Michaud—quoique étranger, russe de cœur et d’âme,—at that solemn moment felt himself enraptured by all that he had heard (as he used afterwards to say), and gave expression to his own feelings and those of the Russian people whose representative he considered himself to be, in the following words:

> Russian: — Colonel Michaud, n’oubliez pas ce que je vous dis ici; peut-être qu’un jour nous nous le rappellerons avec plaisir... Napoléon ou moi, — сказал государь, дотрогиваясь до груди. — Nous ne pouvons plus régner ensemble. J’ai appris à le connaître, il ne me trompera plus... — И государь, нахмурившись, замолчал. Услышав эти слова, увидав выражение твердой решимости в глазах государя, Мишо, — quoique étranger, mais Russe de coeur et d’âme — почувствовал себя, в эту торжественную минуту, — entousiasmé par tout ce qu’il venait d’entendre, — (как он говорил впоследствии), и он в следующих выражениях изобразил как свои чувства, так и чувства русского народа, которого он считал себя уполномоченным.

[¶22] “Sire!” said he, “Your Majesty is at this moment signing the glory of the nation and the salvation of Europe!”

> Russian: — Sire! — сказал он, — Votre Majesté signe dans ce moment la gloire de sa nation et le salut de l’Europe!

[¶23] With an inclination of the head the Emperor dismissed him.

> Russian: Государь наклонением головы отпустил Мишо.