It is natural for us who were not living in those days to imagine that when half Russia had been conquered and the inhabitants were fleeing to distant provinces, and one levy after another was being raised for the defense of the fatherland, all Russians from the greatest to the least were solely engaged in sacrificing themselves, saving their fatherland, or weeping over its downfall. The tales and descriptions of that time without exception speak only of the self-sacrifice, patriotic devotion, despair, grief, and the heroism of the Russians. But it was not really so. It appears so to us because we see only the general historic interest of that time and do not see all the personal human interests that people had. Yet in reality those personal interests of the moment so much transcend the general interests that they always prevent the public interest from being felt or even noticed. Most of the people at that time paid no attention to the general progress of events but were guided only by their private interests, and they were the very people whose activities at that period were most useful.
В то время как Россия была до половины завоевана и жители Москвы бежали в дальние губернии, и ополчение за ополчением поднималось на защиту отечества, невольно представляется нам, не жившим в то время, что все русские люди, от мала до велика, были заняты только тем, чтобы жертвовать собою, спасать отечество или плакать над его погибелью. Рассказы, описания того времени все без исключения говорят только о самопожертвовании, любви к отечеству, отчаяньи, горе и геройстве русских. В действительности же это так не было. Нам кажется это только так потому, что мы видим из прошедшего один общий исторический интерес того времени, и не видим всех тех личных, человеческих интересов, которые были у людей. А между тем в действительности те личные интересы настоящего в такой степени значительнее общих интересов, что из-за них никогда не чувствуется (вовсе не заметен даже) интерес общий. Большая часть людей того времени не обращали никакого внимания на общий ход дел, а руководились только личными интересами настоящего. И эти-то люди были самыми полезными деятелями того времени.
Those who tried to understand the general course of events and to take part in it by self-sacrifice and heroism were the most useless members of society, they saw everything upside down, and all they did for the common good turned out to be useless and foolish—like Pierre’s and Mamónov’s regiments which looted Russian villages, and the lint the young ladies prepared and that never reached the wounded, and so on. Even those, fond of intellectual talk and of expressing their feelings, who discussed Russia’s position at the time involuntarily introduced into their conversation either a shade of pretense and falsehood or useless condemnation and anger directed against people accused of actions no one could possibly be guilty of. In historic events the rule forbidding us to eat of the fruit of the Tree of Knowledge is specially applicable. Only unconscious action bears fruit, and he who plays a part in an historic event never understands its significance. If he tries to realize it his efforts are fruitless.
Те же, которые пытались понять общий ход дел и с самопожертвованием и геройством хотели участвовать в нем, были самые бесполезные члены общества; они видели всё навыворот, и всё, чтò они делали для пользы, оказывалось бесполезным вздором, как полки Пьера, Мамонова, грабившие русские деревни, как корпия, щипанная барынями и никогда не доходившая до раненых и т. п. Даже те, которые, любя поумничать и выразить свои чувства, толковали о настоящем положении России, невольно носили в речах своих отпечаток или притворства и лжи, или бесполезного осуждения и злобы на людей, обвиняемых зa то, в чем никто не мог быть виноват. В исторических событиях очевиднее всего запрещение вкушения плода древа познания. Только одна бессознательная деятельность приносит плоды и человек играющий роль в историческом событии никогда не понимает его значения. Ежели он пытается понять его, он поражается бесплодностью.
The more closely a man was engaged in the events then taking place in Russia the less did he realize their significance. In Petersburg and in the provinces at a distance from Moscow, ladies, and gentlemen in militia uniforms, wept for Russia and its ancient capital and talked of self-sacrifice and so on; but in the army which retired beyond Moscow there was little talk or thought of Moscow, and when they caught sight of its burned ruins no one swore to be avenged on the French, but they thought about their next pay, their next quarters, of Matrëshka the vivandière, and like matters.
Значение совершавшегося тогда в России события тем незаметнее было, чем ближе было в нем участие человека. В Петербурге и губерниях, отдаленных от Москвы, дамы и мужчины в ополченских мундирах оплакивали Россию и столицу и говорили о самопожертвовании и т. п.; но в армии, которая отступала за Москву, почти не говорили и не думали о Москве, и, глядя на ее пожарище, никто не клялся отмстить французам, а думали о следующей трети жалованья, о следующей стоянке, о Матрешке-маркитантке и тому подобное...
As the war had caught him in the service, Nicholas Rostóv took a close and prolonged part in the defense of his country, but did so casually, without any aim at self-sacrifice, and he therefore looked at what was going on in Russia without despair and without dismally racking his brains over it. Had he been asked what he thought of the state of Russia, he would have said that it was not his business to think about it, that Kutúzov and others were there for that purpose, but that he had heard that the regiments were to be made up to their full strength, that fighting would probably go on for a long time yet, and that things being so it was quite likely he might be in command of a regiment in a couple of years’ time.
Николай Ростов без всякой цели самопожертвования, а случайно, так как война застала его на службе, принимал близкое и продолжительное участие в защите отечества и потому без отчаяния и мрачных умозаключений смотрел на то, чтò совершалось тогда в России. Ежели бы у него спросили, чтò он думает о теперешнем положении России, он бы сказал, что ему думать нèчего, что на то есть Кутузов, и другие, а что он слышал, что комплектуют полки и что должно быть драться еще долго будут и что при теперешних обстоятельствах ему не мудрено года через два получить полк.
As he looked at the matter in this way, he learned that he was being sent to Vorónezh to buy remounts for his division, not only without regret at being prevented from taking part in the coming battle, but with the greatest pleasure—which he did not conceal and which his comrades fully understood.
По тому, что он так смотрел на дело, он не только без сокрушения о том, что лишается участия в последней борьбе, принял известие о назначении его в командировку за ремонтом для дивизии в Воронеж, но и с величайшим удовольствием, которое он не скрывал и которое весьма хорошо понимали его товарищи.
A few days before the battle of Borodinó, Nicholas received the necessary money and warrants, and having sent some hussars on in advance, he set out with post horses for Vorónezh.
За несколько дней до Бородинского сражения, Николай получил деньги, бумаги и, послав вперед гусар, на почтовых поехал в Воронеж.
Only a man who has experienced it—that is, has passed some months continuously in an atmosphere of campaigning and war—can understand the delight Nicholas felt when he escaped from the region covered by the army’s foraging operations, provision trains, and hospitals. When—free from soldiers, wagons, and the filthy traces of a camp—he saw villages with peasants and peasant women, gentlemen’s country houses, fields where cattle were grazing, posthouses with stationmasters asleep in them, he rejoiced as though seeing all this for the first time. What for a long while specially surprised and delighted him were the women, young and healthy, without a dozen officers making up to each of them; women, too, who were pleased and flattered that a passing officer should joke with them.
Только тот, кто испытал это, то-есть, пробыл несколько месяцев, не переставая, в атмосфере военной, боевой жизни, может понять то наслаждение, которое испытывал Николай, когда он выбрался из того района, до которого достигали войска своими фуражировками, подвозами провианта, гошпиталями; когда он, без солдат, фур, грязных следов присутствия лагеря, увидал деревни с мужиками и бабами, помещичьи дома, поля с пасущимся скотом, станционные дома с заснувшими смотрителями. Он почувствовал такую радость, как будто в первый раз всё это видел. В особенности то, чтò долго удивляло и радовало его, это были женщины, молодые, здоровые, за каждою из которых не было десятка ухаживающих офицеров и которые рады и польщены были тем, что проезжий офицер шутит с ними.
In the highest spirits Nicholas arrived at night at a hotel in Vorónezh, ordered things he had long been deprived of in camp, and next day, very clean-shaven and in a full-dress uniform he had not worn for a long time, went to present himself to the authorities.
В самом веселом расположении духа, Николай ночью приехал в Воронеж в гостиницу, заказал всё то, чего он долго лишен был в армии, и на другой день, чисто на чисто выбрившись и надев давно не надеванную парадную форму, поехал являться к начальству.
The commander of the militia was a civilian general, an old man who was evidently pleased with his military designation and rank. He received Nicholas brusquely (imagining this to be characteristically military) and questioned him with an important air, as if considering the general progress of affairs and approving and disapproving with full right to do so. Nicholas was in such good spirits that this merely amused him.
Начальник ополчения был статский генерал, старый человек, который видимо забавлялся своим военным званием и чином. Он сердито (думая, что в этом военное свойство) принял Николая и значительно, как бы имея на то право и как бы обсуживая общий ход дела, одобряя и не одобряя, расспрашивал его. Николай был так весел, что ему только забавно было это.
From the commander of the militia he drove to the governor. The governor was a brisk little man, very simple and affable. He indicated the stud farms at which Nicholas might procure horses, recommended to him a horse dealer in the town and a landowner fourteen miles out of town who had the best horses, and promised to assist him in every way.
От начальника ополчения он поехал к губернатору. Губернатор был маленький, живой человечек, весьма ласковый и простой. Он указал Николаю на те заводы, в которых он мог достать лошадей, рекомендовал ему барышника в городе и помещика за 20 верст от города, у которых были лучшие лошади, и обещал всякое содействие.
“You are Count Ilyá Rostóv’s son? My wife was a great friend of your mother’s. We are at home on Thursdays—today is Thursday, so please come and see us quite informally,” said the governor, taking leave of him.
— Вы графа Ильи Андреевича сын? Моя жена очень дружна была с вашею матушкой. По четвергам у меня собираются; нынче четверг, милости прошу ко мне запросто, — сказал губернатор, отпуская его.
Immediately on leaving the governor’s, Nicholas hired post horses and, taking his squadron quartermaster with him, drove at a gallop to the landowner, fourteen miles away, who had the stud. Everything seemed to him pleasant and easy during that first part of his stay in Vorónezh and, as usually happens when a man is in a pleasant state of mind, everything went well and easily.
Прямо от губернатора Николай взял перекладную и, посадив с собою вахмистра, поскакал за 20 верст на завод к помещику. Всё, в это первое время пребывания его в Воронеже, было для Николая весело и легко, и всё, как это бывает, когда человек сам хорошо расположен, всё ладилось и спорилось.
The landowner to whom Nicholas went was a bachelor, an old cavalryman, a horse fancier, a sportsman, the possessor of some century-old brandy and some old Hungarian wine, who had a snuggery where he smoked, and who owned some splendid horses.
Помещик, к которому приехал Николай, был старый кавалерист-холостяк, лошадиный знаток, охотник, владетель коверной, столетней запеканки, старого венгерского и чудных лошадей.
In very few words Nicholas bought seventeen picked stallions for six thousand rubles—to serve, as he said, as samples of his remounts. After dining and taking rather too much of the Hungarian wine, Nicholas—having exchanged kisses with the landowner, with whom he was already on the friendliest terms—galloped back over abominable roads, in the brightest frame of mind, continually urging on the driver so as to be in time for the governor’s party.
Николай в два слова купил за 6 тысяч 17 жеребцов на подбор (как он говорил) для казового конца своего ремонта. Пообедав и выпив немножко лишнего венгерского, Ростов, расцеловавшись с помещиком, с которым он уже сошелся на «ты», по отвратительной дороге, в самом веселом расположении духа, поскакал назад, беспрестанно погоняя ямщика, с тем чтобы поспеть на вечер к губернатору.
When he had changed, poured water over his head, and scented himself, Nicholas arrived at the governor’s rather late, but with the phrase “better late than never” on his lips.
Переодевшись, надушившись и облив голову холодной водой, Николай хотя несколько поздно, но с готовой фразой: vaut mieux tard que jamais, явился к губернатору.
It was not a ball, nor had dancing been announced, but everyone knew that Catherine Petróvna would play valses and the écossaise on the clavichord and that there would be dancing, and so everyone had come as to a ball.
Это был не бал, и не сказано было, что будут танцовать; но все знали, что Катерина Петровна будет играть на клавикордах вальсы и экосезы, и что будут танцовать, и все, рассчитывая на это, съехались по бальному.
Provincial life in 1812 went on very much as usual, but with this difference, that it was livelier in the towns in consequence of the arrival of many wealthy families from Moscow, and as in everything that went on in Russia at that time a special recklessness was noticeable, an “in for a penny, in for a pound—who cares?” spirit, and the inevitable small talk, instead of turning on the weather and mutual acquaintances, now turned on Moscow, the army, and Napoleon.
Губернская жизнь в 1812 году была точно такая же, как и всегда, только с тою разницею, что в городе было оживленнее по случаю прибытия многих богатых семей из Москвы, и что, как и во всем, чтò происходило в то время в России, заметна была какая-то особенная размашистость — море по колено, трын-трава всё в жизни, да еще в том, что тот пошлый разговор, который необходим между людьми и который прежде велся о погоде и об общих знакомых, теперь велся о Москве, о войске и Наполеоне.
The society gathered together at the governor’s was the best in Vorónezh.
Общество, собранное у губернатора, было лучшее общество Воронежа.
There were a great many ladies and some of Nicholas’ Moscow acquaintances, but there were no men who could at all vie with the cavalier of St. George, the hussar remount officer, the good-natured and well-bred Count Rostóv. Among the men was an Italian prisoner, an officer of the French army; and Nicholas felt that the presence of that prisoner enhanced his own importance as a Russian hero. The Italian was, as it were, a war trophy. Nicholas felt this, it seemed to him that everyone regarded the Italian in the same light, and he treated him cordially though with dignity and restraint.
Дам было очень много, было несколько московских знакомых Николая; но мужчин не было никого, кто бы сколько-нибудь мог соперничать с георгиевским кавалером, ремонтером-гусаром и вместе с тем добродушным и благовоспитанным графом Ростовым. В числе мужчин был один пленный итальянец — офицер французской армии и Николай чувствовал, что присутствие этого пленного еще более возвышало значение его — русского героя. Это был как будто трофей. Николай чувствовал это и ему казалось, что все так же смотрели на итальянца, и Николай обласкал этого офицера с достоинством и воздержностью.
As soon as Nicholas entered in his hussar uniform, diffusing around him a fragrance of perfume and wine, and had uttered the words “better late than never” and heard them repeated several times by others, people clustered around him; all eyes turned on him, and he felt at once that he had entered into his proper position in the province—that of a universal favorite: a very pleasant position, and intoxicatingly so after his long privations. At posting stations, at inns, and in the landowner’s snuggery, maidservants had been flattered by his notice, and here too at the governor’s party there were (as it seemed to Nicholas) an inexhaustible number of pretty young women, married and unmarried, impatiently awaiting his notice. The women and girls flirted with him and, from the first day, the people concerned themselves to get this fine young daredevil of an hussar married and settled down. Among these was the governor’s wife herself, who welcomed Rostóv as a near relative and called him “Nicholas.”
Как только вошел Николай в своей гусарской форме, распространяя вокруг себя запах духов и вина, и сам сказал и слышал несколько раз сказанные ему слова: vaut mieux tard que jamais, его обступили; все взгляды обратились на него, и он сразу почувствовал, что вступил в подобающее ему в губернии и всегда приятное, но теперь после долгого лишения опьянившее его удовольствием положение всеобщего любимца. Не только на станциях, постоялых дворах и в коверной помещика были льстившиеся его вниманием служанки; но здесь, на вечере губернатора, было (как показалось Николаю) неисчерпаемое количество молоденьких дам и хорошеньких девиц, которые с нетерпением только ждали того, чтобы Николай обратил на них внимание. Дамы и девицы кокетничали с ним, и старики с первого дня уже захлопотали о том, как бы женить и остепенить этого молодца-повесу гусара. В числе этих последних была сама жена губернатора, которая приняла Ростова, как близкого родственника и называла его «Nicolas» и «ты».
Catherine Petróvna did actually play valses and the écossaise, and dancing began in which Nicholas still further captivated the provincial society by his agility. His particularly free manner of dancing even surprised them all. Nicholas was himself rather surprised at the way he danced that evening. He had never danced like that in Moscow and would even have considered such a very free and easy manner improper and in bad form, but here he felt it incumbent on him to astonish them all by something unusual, something they would have to accept as the regular thing in the capital though new to them in the provinces.
Катерина Петровна действительно стала играть вальсы и экосезы, и начались танцы, в которых Николай еще более пленил своею ловкостью всё губернское общество. Он удивил даже всех своею особенною, развязною манерой в танцах. Николай сам был несколько удивлен своею манерой танцовать в этот вечер. Он никогда так не танцовал в Москве и счел бы даже неприличием, mauvais genre такую слишком развязную манеру танца; но здесь он чувствовал потребность удивить их всех чем-нибудь необыкновенным, чем-нибудь таким, что они должны были принять за обыкновенное в столицах, но неизвестное еще им в провинции.
All the evening Nicholas paid attention to a blue-eyed, plump and pleasing little blonde, the wife of one of the provincial officials. With the naïve conviction of young men in a merry mood that other men’s wives were created for them, Rostóv did not leave the lady’s side and treated her husband in a friendly and conspiratorial style, as if, without speaking of it, they knew how capitally Nicholas and the lady would get on together. The husband, however, did not seem to share that conviction and tried to behave morosely with Rostóv. But the latter’s good-natured naïveté was so boundless that sometimes even he involuntarily yielded to Nicholas’ good humor. Toward the end of the evening, however, as the wife’s face grew more flushed and animated, the husband’s became more and more melancholy and solemn, as though there were but a given amount of animation between them and as the wife’s share increased the husband’s diminished.
Во весь вечер Николай обращал больше всего внимания на голубоглазую, полную и миловидную блондинку, жену одного из губернских чиновников. С тем наивным убеждением развеселившихся молодых людей, что чужие жены сотворены для них, Ростов не отходил от этой дамы и дружески, несколько заговорщически, обращался с ее мужем, как будто они, хотя не говорили этого, но знали, как славно они сойдутся, то-есть, Николай с женой этого мужа. Муж однако, казалось, не разделял этого убеждения и старался мрачно обращаться с Ростовым. Но добродушная наивность Николая была так безгранична, что иногда муж невольно поддавался веселому настроению духа Николая. К концу вечера однако, по мере того, как лицо жены становилось всё румянее и оживленнее, лицо ее мужа становилось всё грустнее и солиднее, как будто доля оживления была одна на обоих, и по мере того, как она увеличивалась в жене, она уменьшалась в муже.