---
title: "War and Peace · Война и мир"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Louise and Aylmer Maude"
title_ru: "Война и мир"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 266 of 360
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/266/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude, War and Peace · Война и мир, section 266. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/266/"
---

# War and Peace · Война и мир

*Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude*

Russian: Война и мир, Лев Толстой

Napoleon’s Russia, four families and the question of what moves history, in Russian, English and French.

## 266. Book Twelve · Chapter VIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/266/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/266/#p-N

[¶0] Sónya’s letter written from Tróitsa, which had come as an answer to Nicholas’ prayer, was prompted by this: the thought of getting Nicholas married to an heiress occupied the old countess’ mind more and more. She knew that Sónya was the chief obstacle to this happening, and Sónya’s life in the countess’ house had grown harder and harder, especially after they had received a letter from Nicholas telling of his meeting with Princess Mary in Boguchárovo. The countess let no occasion slip of making humiliating or cruel allusions to Sónya.

> Russian: Письмо Сони к Николаю, бывшее осуществлением его молитвы, было написано из Троицы. Вот чем оно было вызвано. Мысль о женитьбе Николая на богатой невесте всё больше и больше занимала старую графиню. Она знала, что Соня была главным препятствием для этого. И жизнь Сони, последнее время, в особенности после письма Николая, описывавшего свою встречу в Богучарове с княжной Марьей, становилась тяжеле и тяжеле в доме графини. Графиня не пропускала ни одного случая для оскорбительного или жестокого намека Соне.

[¶1] But a few days before they left Moscow, moved and excited by all that was going on, she called Sónya to her and, instead of reproaching and making demands on her, tearfully implored her to sacrifice herself and repay all that the family had done for her by breaking off her engagement with Nicholas.

> Russian: Но несколько дней перед выездом из Москвы, растроганная и взволнованная всем тем, чтò происходило, графиня, призвав к себе Соню, вместо упреков и требований, со слезами обратилась к ней с мольбою о том, чтоб она, пожертвовав собою, отплатила бы за всё, чтò было для нее сделано, тем, чтобы разорвала свои связи с Николаем.

[¶2] “I shall not be at peace till you promise me this.”

> Russian: — Я не буду покойна до тех пор, пока ты мне не дашь этого обещания.

[¶3] Sónya burst into hysterical tears and replied through her sobs that she would do anything and was prepared for anything, but gave no actual promise and could not bring herself to decide to do what was demanded of her. She must sacrifice herself for the family that had reared and brought her up. To sacrifice herself for others was Sónya’s habit. Her position in the house was such that only by sacrifice could she show her worth, and she was accustomed to this and loved doing it. But in all her former acts of self-sacrifice she had been happily conscious that they raised her in her own esteem and in that of others, and so made her more worthy of Nicholas whom she loved more than anything in the world. But now they wanted her to sacrifice the very thing that constituted the whole reward for her self-sacrifice and the whole meaning of her life. And for the first time she felt bitterness against those who had been her benefactors only to torture her the more painfully; she felt jealous of Natásha who had never experienced anything of this sort, had never needed to sacrifice herself, but made others sacrifice themselves for her and yet was beloved by everybody. And for the first time Sónya felt that out of her pure, quiet love for Nicholas a passionate feeling was beginning to grow up which was stronger than principle, virtue, or religion. Under the influence of this feeling Sónya, whose life of dependence had taught her involuntarily to be secretive, having answered the countess in vague general terms, avoided talking with her and resolved to wait till she should see Nicholas, not in order to set him free but on the contrary at that meeting to bind him to her forever.

> Russian: Соня разрыдалась истерически, отвечала сквозь рыдания, что она сделает всё, что она на всё готова, но не дала прямого обещания, и в душе своей не могла решиться на то, чего от нее требовали. Надо было жертвовать собой для счастья семьи, которая вскормила и воспитала ее. Жертвовать собою для счастья других было привычкой Сони. Ее положение в доме было таково, что только на пути жертвованья она могла выказывать свои достоинства и она привыкла и любила жертвовать собою. Но прежде, во всех действиях самопожертвованья, она с радостью сознавала, что она, жертвуя собой, этим самым возвышает себе цену в глазах себя и других, и становится более достойною Nicolas, которого она любила больше всего в жизни; но теперь жертва ее должна была состоять в том, чтоб отказаться от того, чтò для нее составляло всю награду жертвы, весь смысл жизни. И в первый раз в жизни она почувствовала горечь к тем людям, которые облагодетельствовали ее для того, чтобы больнее замучить; почувствовала зависть к Наташе, никогда не испытывавшей ничего подобного, никогда не нуждавшейся в жертвах и заставлявшей других жертвовать себе, и всё-таки всеми любимой. И в первый раз Соня почувствовала, как из ее тихой, чистой любви к Nicolas вдруг начинало выростать страстное чувство, которое стояло выше и правил, и добродетели, и религии; и под влиянием этого чувства, Соня, невольно выученная своею зависимою жизнью скрытности, в общих неопределенных словах ответив графине, избегала с ней разговоров и решилась ждать свидания с Николаем с тем, чтобы в этом свидании не освободить, но, напротив, навсегда связать себя с ним.

[¶4] The bustle and terror of the Rostóvs’ last days in Moscow stifled the gloomy thoughts that oppressed Sónya. She was glad to find escape from them in practical activity. But when she heard of Prince Andrew’s presence in their house, despite her sincere pity for him and for Natásha, she was seized by a joyful and superstitious feeling that God did not intend her to be separated from Nicholas. She knew that Natásha loved no one but Prince Andrew and had never ceased to love him. She knew that being thrown together again under such terrible circumstances they would again fall in love with one another, and that Nicholas would then not be able to marry Princess Mary as they would be within the prohibited degrees of affinity. Despite all the terror of what had happened during those last days and during the first days of their journey, this feeling that Providence was intervening in her personal affairs cheered Sónya.

> Russian: Хлопоты и ужас последних дней пребывания Ростовых в Москве заглушили в Соне тяготившие ее мрачные мысли. Она рада была находить спасение от них в практической деятельности. Но когда она узнала о присутствии в их доме князя Андрея, несмотря на всю искреннюю жалость, которую она испытала к нему и к Наташе, радостное и суеверное чувство того, что Бог не хочет того, чтоб она была разлучена с Nicolas, охватило ее. Она знала, что Наташа любила одного князя Андрея и не переставала любить его. Она знала, что теперь сведенные вместе, при таких страшных условиях, они снова полюбят друг друга и что тогда Николаю вследствие родства, которое будет между ними, нельзя будет жениться на княжне Марье. Несмотря на весь ужас всего происходившего в последние дни и во время первых дней путешествия, это чувство, это сознание вмешательства Провидения в ее личные дела, радовало Соню.

[¶5] At the Tróitsa monastery the Rostóvs first broke their journey for a whole day.

> Russian: В Троицкой Лавре Ростовы сделали первую дневку в своем путешествии.

[¶6] Three large rooms were assigned to them in the monastery hostelry, one of which was occupied by Prince Andrew. The wounded man was much better that day and Natásha was sitting with him. In the next room sat the count and countess respectfully conversing with the prior, who was calling on them as old acquaintances and benefactors of the monastery. Sónya was there too, tormented by curiosity as to what Prince Andrew and Natásha were talking about. She heard the sound of their voices through the door. That door opened and Natásha came out, looking excited. Not noticing the monk, who had risen to greet her and was drawing back the wide sleeve on his right arm, she went up to Sónya and took her hand.

> Russian: В гостинице Лавры Ростовым были отведены три большие комнаты, из которых одну занимал князь Андрей. Раненому было в этот день гораздо лучше. Наташа сидела с ним. В соседней комнате сидели граф и графиня, почтительно беседуя с настоятелем, посетившим своих давнишних знакомых и вкладчиков. Соня сидела тут же и ее мучило любопытство о том, о чем говорили князь Андрей с Наташей. Она из-за двери слушала звуки их голосов. Дверь комнаты князя Андрея отворилась. Наташа с взволнованным лицом вышла оттуда и не замечая приподнявшегося ей навстречу и взявшегося за широкий рукав правой руки монаха, подошла к Соне и взяла ее за руку.

[¶7] “Natásha, what are you about? Come here!” said the countess.

> Russian: — Наташа, чтò ты? Поди сюда, — сказала графиня.

[¶8] Natásha went up to the monk for his blessing, and he advised her to pray for aid to God and His saint.

> Russian: Наташа подошла под благословенье и настоятель посоветовал обратиться за помощью к Богу и Его Угоднику.

[¶9] As soon as the prior withdrew, Natásha took her friend by the hand and went with her into the unoccupied room.

> Russian: Тотчас после ухода настоятеля, Наташа взяла за руку свою подругу и пошла с ней в пустую комнату.

[¶10] “Sónya, will he live?” she asked. “Sónya, how happy I am, and how unhappy!... Sónya, dovey, everything is as it used to be. If only he lives! He cannot... because... because... of...” and Natásha burst into tears.

> Russian: — Соня, да? он будет жив? — сказала она. — Соня, как я счастлива и как я несчастна! Соня, голубчик, — всё по старому. Только бы он был жив. Он не может... потому что, потому... что... — и Наташа расплакалась.

[¶11] “Yes! I knew it! Thank God!” murmured Sónya. “He will live.”

> Russian: — Так! Я знала это! Слава Богу, — проговорила Соня. — Он будет жив!

[¶12] Sónya was not less agitated than her friend by the latter’s fear and grief and by her own personal feelings which she shared with no one. Sobbing, she kissed and comforted Natásha. “If only he lives!” she thought. Having wept, talked, and wiped away their tears, the two friends went together to Prince Andrew’s door. Natásha opened it cautiously and glanced into the room, Sónya standing beside her at the half-open door.

> Russian: Соня была взволнована не меньше своей подруги и ее страхом и горем, и своими личными, никому не высказанными мыслями. Она рыдая целовала, утешала Наташу. «Только бы он был жив!» думала она. Поплакав, поговорив и отерев слезы, обе подруги подошли к двери князя Андрея. Наташа, осторожно отворив двери, заглянула в комнату. Соня рядом с ней стояла у полуотворенной двери.

[¶13] Prince Andrew was lying raised high on three pillows. His pale face was calm, his eyes closed, and they could see his regular breathing.

> Russian: Князь Андрей лежал высоко на трех подушках. Бледное лицо его было покойно, глаза закрыты и видно было, как он ровно дышал.

[¶14] “O, Natásha!” Sónya suddenly almost screamed, catching her companion’s arm and stepping back from the door.

> Russian: — Ах, Наташа! — вдруг почти вскрикнула Соня, хватаясь за руку своей кузины и отступая от двери.

[¶15] “What? What is it?” asked Natásha.

> Russian: — Чтò? чтò? — спросила Наташа.

[¶16] “It’s that, that...” said Sónya, with a white face and trembling lips.

> Russian: — Это то, то, вот... — сказала Соня с бледным лицом и дрожащими губами.

[¶17] Natásha softly closed the door and went with Sónya to the window, not yet understanding what the latter was telling her.

> Russian: Наташа тихо затворила дверь и отошла с Соней к окну, не понимая еще того, чтò ей говорили.

[¶18] “You remember,” said Sónya with a solemn and frightened expression. “You remember when I looked in the mirror for you... at Otrádnoe at Christmas? Do you remember what I saw?”

> Russian: — Помнишь ты, — с испуганным и торжественным лицом говорила Соня, — помнишь, когда я за тебя в зеркало смотрела... В Отрадном, на святках... Помнишь, чтò я видела?...

[¶19] “Yes, yes!” cried Natásha opening her eyes wide, and vaguely recalling that Sónya had told her something about Prince Andrew whom she had seen lying down.

> Russian: — Да, да! — широко раскрывая глаза, сказала Наташа, смутно вспоминая, что тогда Соня сказала что-то о князе Андрее, которого она видела лежащим.

[¶20] “You remember?” Sónya went on. “I saw it then and told everybody, you and Dunyásha. I saw him lying on a bed,” said she, making a gesture with her hand and a lifted finger at each detail, “and that he had his eyes closed and was covered just with a pink quilt, and that his hands were folded,” she concluded, convincing herself that the details she had just seen were exactly what she had seen in the mirror. She had in fact seen nothing then but had mentioned the first thing that came into her head, but what she had invented then seemed to her now as real as any other recollection. She not only remembered what she had then said—that he turned to look at her and smiled and was covered with something red—but was firmly convinced that she had then seen and said that he was covered with a pink quilt and that his eyes were closed.

> Russian: — Помнишь? — продолжала Соня. — Я видела тогда и сказала всем, и тебе, и Дуняше. Я видела, что он лежит на постели, — говорила она, при каждой подробности делая жест рукою с поднятым пальцем, — и что он закрыл глаза, и что он покрыт именно розовым одеялом, и что он сложил руки, — говорила Соня, убеждаясь по мере того, как она описывала виденные ею сейчас подробности, что эти самые подробности она видела тогда. Тогда она ничего не видела, но рассказала, что видела то, чтò ей пришло в голову; но то, чтò она придумала тогда, представлялось ей столь же действительным, как и всякое другое воспоминание. То, чтò она тогда сказала, что он оглянулся на нее и улыбнулся и был покрыт чем-то красным, она не только помнила, но твердо была убеждена, что еще тогда она сказала и видела, что он был покрыт розовым, именно розовым одеялом, и что глаза его были закрыты.

[¶21] “Yes, yes, it really was pink!” cried Natásha, who now thought she too remembered the word pink being used, and saw in this the most extraordinary and mysterious part of the prediction.

> Russian: — Да, да, именно розовым, — сказала Наташа, которая тоже теперь, казалось, помнила, что было сказано розовым и в этом самом видела главную необычайность и таинственность предсказания.

[¶22] “But what does it mean?” she added meditatively.

> Russian: — Но чтò же это значит? — задумчиво сказала Наташа.

[¶23] “Oh, I don’t know, it is all so strange,” replied Sónya, clutching at her head.

> Russian: — Ах, я не знаю, как всё это необычайно! — сказала Соня, хватаясь за голову.

[¶24] A few minutes later Prince Andrew rang and Natásha went to him, but Sónya, feeling unusually excited and touched, remained at the window thinking about the strangeness of what had occurred.

> Russian: Через несколько минут князь Андрей позвонил и Наташа вошла к нему; а Соня, испытывая редко испытанное ею волнение и умиление, осталась у окна, обдумывая всю необычайность случившегося.

[¶25] They had an opportunity that day to send letters to the army, and the countess was writing to her son.

> Russian: В этот день был случай отправить письма в армию и графиня писала письмо сыну.

[¶26] “Sónya!” said the countess, raising her eyes from her letter as her niece passed, “Sónya, won’t you write to Nicholas?” She spoke in a soft, tremulous voice, and in the weary eyes that looked over her spectacles Sónya read all that the countess meant to convey with these words. Those eyes expressed entreaty, shame at having to ask, fear of a refusal, and readiness for relentless hatred in case of such refusal.

> Russian: — Соня, — сказала графиня, поднимая голову от письма, когда племянница проходила мимо нее. — Соня, ты не напишешь Николиньке? — сказала графиня тихим, дрогнувшим голосом, и во взгляде ее усталых, смотревших через очки глаз, Соня прочла всё, чтò разумела графиня под этими словами. В этом взгляде выражались и мольба, и страх отказа, и стыд за то, что надо было просить, и готовность на непримиримую ненависть в случае отказа.

[¶27] Sónya went up to the countess and, kneeling down, kissed her hand.

> Russian: Соня подошла к графине и, став на колени, поцеловала ее руку.

[¶28] “Yes, Mamma, I will write,” said she.

> Russian: — Я напишу, maman, — сказала она.

[¶29] Sónya was softened, excited, and touched by all that had occurred that day, especially by the mysterious fulfillment she had just seen of her vision. Now that she knew that the renewal of Natásha’s relations with Prince Andrew would prevent Nicholas from marrying Princess Mary, she was joyfully conscious of a return of that self-sacrificing spirit in which she was accustomed to live and loved to live. So with a joyful consciousness of performing a magnanimous deed—interrupted several times by the tears that dimmed her velvety black eyes—she wrote that touching letter the arrival of which had so amazed Nicholas.

> Russian: Соня была размягчена, взволнована и умилена всем тем, чтò происходило в этот день, в особенности тем таинственным совершением гаданья, которое она сейчас видела. Теперь, когда она знала, что по случаю возобновления отношений Наташи с князем Андреем, Николай не мог жениться на княжне Марье, она с радостью почувствовала возвращение того настроения самопожертвования, в котором она любила и привыкла жить. И со слезами на глазах и с радостью сознания совершения великодушного поступка, она, несколько раз прерываясь от слез, которые отуманивали ее бархатные, черные глаза, написала то трогательное письмо, получение которого так поразило Николая.