“He’s coming!” shouted the signaler at that moment.
— Едет! — закричал в это время махальный.
The regimental commander, flushing, ran to his horse, seized the stirrup with trembling hands, threw his body across the saddle, righted himself, drew his saber, and with a happy and resolute countenance, opening his mouth awry, prepared to shout. The regiment fluttered like a bird preening its plumage and became motionless.
Полковой командир, покраснев, подбежал к лошади, дрожащими руками взялся за стремя, перекинул тело, оправился, вынул шпагу и с счастливым, решительным лицом, набок раскрыв рот, приготовился крикнуть. Полк встрепенулся, как оправляющаяся птица, и замер.
“Att-ention!” shouted the regimental commander in a soul-shaking voice which expressed joy for himself, severity for the regiment, and welcome for the approaching chief.
— Смир-р-р-на! — закричал полковой командир потрясающим душу голосом, радостным для себя, строгим в отношении к полку и приветливым в отношении к подъезжающему начальнику.
Along the broad country road, edged on both sides by trees, came a high, light blue Viennese calèche, slightly creaking on its springs and drawn by six horses at a smart trot. Behind the calèche galloped the suite and a convoy of Croats. Beside Kutúzov sat an Austrian general, in a white uniform that looked strange among the Russian black ones. The calèche stopped in front of the regiment. Kutúzov and the Austrian general were talking in low voices and Kutúzov smiled slightly as treading heavily he stepped down from the carriage just as if those two thousand men breathlessly gazing at him and the regimental commander did not exist.
По широкой, обсаженной деревьями, большой, бесшоссейной дороге, слегка погромыхивая рессорами, шибкою рысью ехала высокая голубая венская коляска цугом. За коляской скакали свита и конвой кроатов. Подле Кутузова сидел австрийский генерал в странном, среди черных русских, белом мундире. Коляска остановилась у полка. Кутузов и австрийский генерал о чем-то тихо говорили, и Кутузов слегка улыбнулся, в то время как, тяжело ступая, он опускал ногу с подножки, точно как будто и не было этих 2000 людей, которые не дыша смотрели на него и на полкового командира.
The word of command rang out, and again the regiment quivered, as with a jingling sound it presented arms. Then amidst a dead silence the feeble voice of the commander in chief was heard. The regiment roared, “Health to your ex... len... len... lency!” and again all became silent. At first Kutúzov stood still while the regiment moved; then he and the general in white, accompanied by the suite, walked between the ranks.
Раздался крик команды, опять полк звеня дрогнул, сделав на караул. В мертвой тишине послышался слабый голос главнокомандующего. Полк рявкнул: «Здравья желаем, ваше го-го-го-го-ство!» И опять всё замерло. Сначала Кутузов стоял на одном месте, пока полк двигался; потом Кутузов рядом с белым генералом, пешком, сопутствуемый свитою, стал ходить по рядам.
From the way the regimental commander saluted the commander in chief and devoured him with his eyes, drawing himself up obsequiously, and from the way he walked through the ranks behind the generals, bending forward and hardly able to restrain his jerky movements, and from the way he darted forward at every word or gesture of the commander in chief, it was evident that he performed his duty as a subordinate with even greater zeal than his duty as a commander. Thanks to the strictness and assiduity of its commander the regiment, in comparison with others that had reached Braunau at the same time, was in splendid condition. There were only 217 sick and stragglers. Everything was in good order except the boots.
По тому, как полковой командир салютовал главнокомандующему, впиваясь в него глазами, вытягиваясь и подбираясь, как наклоненный вперед ходил за генералами по рядам, едва удерживая подрагивающее движение, как подскакивал при каждом слове и движении главнокомандующего, — видно было, что он исполнял свои обязанности подчиненного еще с бòльшим наслаждением, чем обязанности начальника. Полк, благодаря строгости и старательности полкового командира, был в прекрасном состоянии сравнительно с другими, приходившими в то же время к Браунау. Отсталых и больных было только 217 человек. И всё было исправно, кроме обуви.
Kutúzov walked through the ranks, sometimes stopping to say a few friendly words to officers he had known in the Turkish war, sometimes also to the soldiers. Looking at their boots he several times shook his head sadly, pointing them out to the Austrian general with an expression which seemed to say that he was not blaming anyone, but could not help noticing what a bad state of things it was. The regimental commander ran forward on each such occasion, fearing to miss a single word of the commander in chief’s regarding the regiment. Behind Kutúzov, at a distance that allowed every softly spoken word to be heard, followed some twenty men of his suite. These gentlemen talked among themselves and sometimes laughed. Nearest of all to the commander in chief walked a handsome adjutant. This was Prince Bolkónski. Beside him was his comrade Nesvítski, a tall staff officer, extremely stout, with a kindly, smiling, handsome face and moist eyes. Nesvítski could hardly keep from laughter provoked by a swarthy hussar officer who walked beside him. This hussar, with a grave face and without a smile or a change in the expression of his fixed eyes, watched the regimental commander’s back and mimicked his every movement. Each time the commander started and bent forward, the hussar started and bent forward in exactly the same manner. Nesvítski laughed and nudged the others to make them look at the wag.
Кутузов прошел по рядам, изредка останавливаясь и говоря по нескольку ласковых слов офицерам, которых он знал по турецкой войне, а иногда и солдатам. Поглядывая на обувь, он несколько раз грустно покачивал головой и указывал на нее австрийскому генералу с таким выражением, что как бы не упрекал в этом никого, но не мог не видеть, как это плохо. Полковой командир каждый раз при этом забегал вперед, боясь упустить слово главнокомандующего касательно полка. Сзади Кутузова, в таком расстоянии, что всякое слабо произнесенное слово могло быть услышано, шло человек 20 свиты. Господа свиты разговаривали между собой и иногда смеялись. Ближе всех за главнокомандующим шел красивый адъютант. Это был князь Болконский. Рядом с ним шел его товарищ Несвицкий, высокий штаб-офицер, чрезвычайно толстый, с добрым, улыбающимся красивым лицом и влажными глазами. Несвицкий едва удерживался от смеха, возбуждаемого черноватым гусарским офицером, шедшим подле него. Гусарский офицер, не улыбаясь, не изменяя выражения остановившихся глаз, с серьезным лицом смотрел на спину полкового командира и передразнивал каждое его движение. Каждый раз, как полковой командир вздрагивал и нагибался вперед, точно так же, точь-в-точь так же, вздрагивал и нагибался вперед гусарский офицер. Несвицкий смеялся и толкал других, чтобы они смотрели на забавника.
Kutúzov walked slowly and languidly past thousands of eyes which were starting from their sockets to watch their chief. On reaching the third company he suddenly stopped. His suite, not having expected this, involuntarily came closer to him.
Кутузов шел медленно и вяло мимо тысяч глаз, которые выкатывались из своих орбит, следя за начальником. Поровнявшись с 3-ю ротой, он вдруг остановился. Свита, не предвидя этой остановки, невольно надвинулась на него.
“Ah, Timókhin!” said he, recognizing the red-nosed captain who had been reprimanded on account of the blue greatcoat.
— А, Тимохин! — сказал главнокомандующий, узнавая капитана с красным носом, пострадавшего за синюю шинель.
One would have thought it impossible for a man to stretch himself more than Timókhin had done when he was reprimanded by the regimental commander, but now that the commander in chief addressed him he drew himself up to such an extent that it seemed he could not have sustained it had the commander in chief continued to look at him, and so Kutúzov, who evidently understood his case and wished him nothing but good, quickly turned away, a scarcely perceptible smile flitting over his scarred and puffy face.
Казалось, нельзя было вытягиваться больше того, как вытягивался Тимохин, в то время как полковой командир делал ему замечание. Но в эту минуту обращения к нему главнокомандующего капитан вытянулся так, что, казалось, посмотри на него главнокомандующий еще несколько времени, капитан не выдержал бы; и потому Кутузов, видимо поняв его положение и желая, напротив, всякого добра капитану, поспешно отвернулся. По пухлому, изуродованному раной лицу Кутузова пробежала чуть заметная улыбка.
“Another Ismail comrade,” said he. “A brave officer! Are you satisfied with him?” he asked the regimental commander.
— Еще измайловский товарищ, — сказал он. — Храбрый офицер! Ты доволен им? — спросил Кутузов у полкового командира.
And the latter—unconscious that he was being reflected in the hussar officer as in a looking glass—started, moved forward, and answered: “Highly satisfied, your excellency!”
И полковой командир, отражаясь, как в зеркале, невидимо для себя, в гусарском офицере, вздрогнул, подошел вперед и отвечал: — Очень доволен, ваше высокопревосходительство.
“We all have our weaknesses,” said Kutúzov smiling and walking away from him. “He used to have a predilection for Bacchus.”
— Мы все не без слабостей, — сказал Кутузов, улыбаясь и отходя от него. — У него была приверженность к Бахусу.
The regimental commander was afraid he might be blamed for this and did not answer. The hussar at that moment noticed the face of the red-nosed captain and his drawn-in stomach, and mimicked his expression and pose with such exactitude that Nesvítski could not help laughing. Kutúzov turned round. The officer evidently had complete control of his face, and while Kutúzov was turning managed to make a grimace and then assume a most serious, deferential, and innocent expression.
Полковой командир испугался, не виноват ли он в этом, и ничего не ответил. Офицер в эту минуту заметил лицо капитана с красным носом и подтянутым животом и так похоже передразнил его лицо и позу, что Несвицкий не мог удержать смеха. Кутузов обернулся. Видно было, что офицер мог управлять своим лицом, как хотел: в ту минуту, как Кутузов обернулся, офицер успел сделать гримасу, а вслед за тем принять самое серьезное, почтительное и невинное выражение.
The third company was the last, and Kutúzov pondered, apparently trying to recollect something. Prince Andrew stepped forward from among the suite and said in French:
Третья рота была последняя, и Кутузов задумался, видимо припоминая что-то. Князь Андрей выступил из свиты и по-французски тихо сказал:
“You told me to remind you of the officer Dólokhov, reduced to the ranks in this regiment.”
— Вы приказали напомнить о разжалованном Долохове в этом полку.
“Where is Dólokhov?” asked Kutúzov.
— Где тут Долохов? — спросил Кутузов.
Dólokhov, who had already changed into a soldier’s gray greatcoat, did not wait to be called. The shapely figure of the fair-haired soldier, with his clear blue eyes, stepped forward from the ranks, went up to the commander in chief, and presented arms. “Have you a complaint to make?” Kutúzov asked with a slight frown.
Долохов, уже переодетый в солдатскую серую шинель, не дожидался, чтоб его вызвали. Стройная фигура белокурого с ясными голубыми глазами солдата выступила из фронта. Он подошел к главнокомандующему и сделал на караул. — Претензия? — нахмурившись слегка, спросил Кутузов.
“This is Dólokhov,” said Prince Andrew.
— Это Долохов, — сказал князь Андрей.
“Ah!” said Kutúzov. “I hope this will be a lesson to you. Do your duty. The Emperor is gracious, and I shan’t forget you if you deserve well.”
—А! — сказал Кутузов. — Надеюсь, что этот урок тебя исправит, служи хорошенько. Государь милостив. И я не забуду тебя, ежели ты заслужишь.
The clear blue eyes looked at the commander in chief just as boldly as they had looked at the regimental commander, seeming by their expression to tear open the veil of convention that separates a commander in chief so widely from a private.
Голубые ясные глаза смотрели на главнокомандующего так же дерзко, как и на полкового командира, как будто своим выражением разрывая завесу условности, отделявшую так далеко главнокомандующего от солдата.
“One thing I ask of your excellency,” Dólokhov said in his firm, ringing, deliberate voice. “I ask an opportunity to atone for my fault and prove my devotion to His Majesty the Emperor and to Russia!”
— Об одном прошу, ваше высокопревосходительство, — сказал он своим звучным, твердым, неспешащим голосом. — Прошу дать мне случай загладить мою вину и доказать мою преданность государю императору и России.
Kutúzov turned away. The same smile of the eyes with which he had turned from Captain Timókhin again flitted over his face. He turned away with a grimace as if to say that everything Dólokhov had said to him and everything he could say had long been known to him, that he was weary of it and it was not at all what he wanted. He turned away and went to the carriage.
Кутузов отвернулся. На лице его промелькнула та же улыбка глаз, как и в то время, когда он отвернулся от капитана Тимохина. Он отвернулся и поморщился, как будто хотел выразить этим, что всё, чтò ему сказал Долохов, и всё, чтò он мог сказать ему, он давно, давно знает, что всё это уже прискучило ему и что всё это совсем не то, чтò нужно. Он отвернулся и направился к коляске.
The regiment broke up into companies, which went to their appointed quarters near Braunau, where they hoped to receive boots and clothes and to rest after their hard marches.
Полк разобрался ротами и направился к назначенным квартирам невдалеке от Браунау, где надеялся обуться, одеться и отдохнуть после трудных переходов.
“You won’t bear me a grudge, Prokhór Ignátych?” said the regimental commander, overtaking the third company on its way to its quarters and riding up to Captain Timókhin who was walking in front. (The regimental commander’s face now that the inspection was happily over beamed with irrepressible delight.) “It’s in the Emperor’s service... it can’t be helped... one is sometimes a bit hasty on parade... I am the first to apologize, you know me!... He was very pleased!” And he held out his hand to the captain.
— Вы на меня не претендуете, Прохор Игнатьич? — сказал полковой командир, объезжая двигавшуюся к месту 3-ю роту и подъезжая к шедшему впереди ее капитану Тимохину. Лицо полкового командира выражало после счастливо-отбытого смотра неудержимую радость. — Служба царская... нельзя... другой раз во фронте оборвешь... Сам извинюсь первый, вы меня знаете... Очень благодарил! — И он протянул руку ротному.
“Don’t mention it, General, as if I’d be so bold!” replied the captain, his nose growing redder as he gave a smile which showed where two front teeth were missing that had been knocked out by the butt end of a gun at Ismail.
— Помилуйте, генерал, да смею ли я! — отвечал капитан, краснея носом, улыбаясь и раскрывая улыбкой недостаток двух передних зубов, выбитых прикладом под Измаилом.
“And tell Mr. Dólokhov that I won’t forget him—he may be quite easy. And tell me, please—I’ve been meaning to ask—how is he behaving himself, and in general...”
— Да господину Долохову передайте, что я его не забуду, чтоб он был спокоен. Да скажите, пожалуйста, я всё хотел спросить, чтò он, как себя ведет? И всё...
“As far as the service goes he is quite punctilious, your excellency; but his character...” said Timókhin.
— По службе очень исправен, ваше превосходительство... но характер... — сказал Тимохин.
“And what about his character?” asked the regimental commander.
— А чтò, что характер? — спросил полковой командир.
“It’s different on different days,” answered the captain. “One day he is sensible, well educated, and good-natured, and the next he’s a wild beast.... In Poland, if you please, he nearly killed a Jew.”
— Находит, ваше превосходительство, днями, — говорил капитан, — то и умен, и учен, и добр. А то зверь. В Польше убил было жида, изволите знать...
“Oh, well, well!” remarked the regimental commander. “Still, one must have pity on a young man in misfortune. You know he has important connections... Well, then, you just...”
— Ну да, ну да, — сказал полковой командир, — всё надо пожалеть молодого человека в несчастии. Ведь большие связи... Так вы того...
“I will, your excellency,” said Timókhin, showing by his smile that he understood his commander’s wish.
— Слушаю, ваше превосходительство, — сказал Тимохин, улыбкой давая чувствовать, что он понимает желания начальника.
“Well, of course, of course!”
— Ну да, ну да.
The regimental commander sought out Dólokhov in the ranks and, reining in his horse, said to him:
Полковой командир отыскал в рядах Долохова и придержал лошадь.
“After the next affair... epaulettes.”
— До первого дела — эполеты, — сказал он ему.
Dólokhov looked round but did not say anything, nor did the mocking smile on his lips change.
Долохов оглянулся, ничего не сказал и не изменил выражения своего насмешливо-улыбающегося рта.
“Well, that’s all right,” continued the regimental commander. “A cup of vodka for the men from me,” he added so that the soldiers could hear. “I thank you all! God be praised!” and he rode past that company and overtook the next one.
— Ну, вот и хорошо, — продолжал полковой командир. — Людям по чарке водки от меня, — прибавил он, чтобы солдаты слышали. — Благодарю всех! Слава Богу! — И он, обогнав роту, подъехал к другой.
“Well, he’s really a good fellow, one can serve under him,” said Timókhin to the subaltern beside him.
— Чтò ж, он, право, хороший человек, с ним служить можно, — сказал Тимохин субалтерн-офицеру, шедшему подле него.
“In a word, a hearty one...” said the subaltern, laughing (the regimental commander was nicknamed King of Hearts).
— Одно слово, червонный!... (полкового командира прозвали червонным королем) — смеясь, сказал субалтерн-офицер.
The cheerful mood of their officers after the inspection infected the soldiers. The company marched on gaily. The soldiers’ voices could be heard on every side.
Счастливое расположение духа начальства после смотра перешло и к солдатам. Рота шла весело. Со всех сторон переговаривались солдатские голоса.
“And they said Kutúzov was blind of one eye?”
— Как же сказывали, Кутузов кривой, об одном глазу?
“And so he is! Quite blind!”
— А то нет! Вовсе кривой.
“No, friend, he is sharper-eyed than you are. Boots and leg bands... he noticed everything...”
— Не... брат, глазастее тебя. Сапоги и подвертки — всё оглядел...
“When he looked at my feet, friend... well, thinks I...”
— Как он, братец ты мой, глянет на ноги мне... ну! думаю...
“And that other one with him, the Austrian, looked as if he were smeared with chalk—as white as flour! I suppose they polish him up as they do the guns.” “I say, Fédeshon!... Did he say when the battles are to begin? You were near him. Everybody said that Buonaparte himself was at Braunau.”
— А другой-то австрияк, с ним был, словно мелом вымазан. Как мука, белый. Я чай, как амуницию чистят! — Чтò, Федешоу!... сказывал он, что ли, когда стражения начнутся? ты ближе стоял? Говорили всё, в Брунове сам Бунапарте стоит.
“Buonaparte himself!... Just listen to the fool, what he doesn’t know! The Prussians are up in arms now. The Austrians, you see, are putting them down. When they’ve been put down, the war with Buonaparte will begin. And he says Buonaparte is in Braunau! Shows you’re a fool. You’d better listen more carefully!”
— Бунапарте стоит! ишь врет, дура! Чего не знает! Теперь пруссак бунтует. Австрияк его, значит, усмиряет. Как он замирится, тогда и с Бунапартом война откроется. А то, говорит, в Брунове Бунапарте стоит! То-то и видно, что дурак. Ты слушай больше.
“What devils these quartermasters are! See, the fifth company is turning into the village already... they will have their buckwheat cooked before we reach our quarters.”
— Вишь черти квартирьеры! Пятая рота, гляди, уже в деревню заворачивает, они кашу сварят, а мы еще до места не дойдем.
“Give me a biscuit, you devil!”
— Дай сухарика-то, чорт.
“And did you give me tobacco yesterday? That’s just it, friend! Ah, well, never mind, here you are.”
— А табаку-то вчера дал? То-то, брат. Ну, на, Бог с тобой.
“They might call a halt here or we’ll have to do another four miles without eating.”
— Хоть бы привал сделали, а то еще верст пять пропрем не емши.
“Wasn’t it fine when those Germans gave us lifts! You just sit still and are drawn along.”
— То-то любо было, как немцы нам коляски подавали. Едешь, знай: важно!
“And here, friend, the people are quite beggarly. There they all seemed to be Poles—all under the Russian crown—but here they’re all regular Germans.”
— А здесь, братец, народ вовсе оголтелый пошел. Там всё как будто поляк был, всё русской короны; а нынче, брат, сплошной немец пошел.
“Singers to the front” came the captain’s order.
— Песенники вперед! — послышался крик капитана.
And from the different ranks some twenty men ran to the front. A drummer, their leader, turned round facing the singers, and flourishing his arm, began a long-drawn-out soldiers’ song, commencing with the words: “Morning dawned, the sun was rising,” and concluding: “On then, brothers, on to glory, led by Father Kámenski.” This song had been composed in the Turkish campaign and now being sung in Austria, the only change being that the words “Father Kámenski” were replaced by “Father Kutúzov.”
И перед роту с разных рядов выбежало человек двадцать. Барабанщик-запевало обернулся лицом к песенникам, и, махнув рукой, затянул протяжную солдатскую песню, начинавшуюся: «Не заря ли, солнышко занималося...» и кончавшуюся словами: «То-то, братцы, будет слава нам с Каменскиим отцом...» Песня эта была сложена в Турции и пелась теперь в Австрии, только с тем изменением, что на место «Каменскиим отцом» вставляли слова: «Кутузовым отцом».
Having jerked out these last words as soldiers do and waved his arms as if flinging something to the ground, the drummer—a lean, handsome soldier of forty—looked sternly at the singers and screwed up his eyes. Then having satisfied himself that all eyes were fixed on him, he raised both arms as if carefully lifting some invisible but precious object above his head and, holding it there for some seconds, suddenly flung it down and began:
Оторвав по-солдатски эти последние слова и махнув руками, как будто он бросал что-тo на землю, барабанщик, сухой и красивый солдат лет сорока, строго оглянул солдат-песенников и зажмурился. Потом, убедившись, что все глаза устремлены на него, он как будто осторожно приподнял обеими руками какую-то невидимую, драгоценную вещь над головой, подержал ее так несколько секунд и вдруг отчаянно бросил ее:
“Oh, my bower, oh, my bower...!”
Ах, вы сени мои, сени!
“Oh, my bower new...!” chimed in twenty voices, and the castanet player, in spite of the burden of his equipment, rushed out to the front and, walking backwards before the company, jerked his shoulders and flourished his castanets as if threatening someone. The soldiers, swinging their arms and keeping time spontaneously, marched with long steps. Behind the company the sound of wheels, the creaking of springs, and the tramp of horses’ hoofs were heard. Kutúzov and his suite were returning to the town. The commander in chief made a sign that the men should continue to march at ease, and he and all his suite showed pleasure at the sound of the singing and the sight of the dancing soldier and the gay and smartly marching men. In the second file from the right flank, beside which the carriage passed the company, a blue-eyed soldier involuntarily attracted notice. It was Dólokhov marching with particular grace and boldness in time to the song and looking at those driving past as if he pitied all who were not at that moment marching with the company. The hussar cornet of Kutúzov’s suite who had mimicked the regimental commander, fell back from the carriage and rode up to Dólokhov.
«Сени новые мои...», подхватили двадцать голосов, и ложечник, несмотря на тяжесть амуниции, резво выскочил вперед и пошел задом перед ротой, пошевеливая плечами и угрожая кому-то ложками. Солдаты, в такт песни размахивая руками, шли просторным шагом, невольно попадая в ногу. Сзади роты послышались звуки колес, похрускиванье рессор и топот лошадей. Кутузов со свитой возвращался в город. Главнокомандующий дал знак, чтобы люди продолжали итти вольно, и на его лице и на всех лицах его свиты выразилось удовольствие при звуках песни, при виде пляшущего солдата и весело и бойко идущих солдат роты. Во втором ряду, с правого фланга, с которого коляска обгоняла роты, невольно бросался в глаза голубоглазый солдат, Долохов, который особенно бойко и грациозно шел в такт песни и глядел на лица проезжающих с таким выражением, как будто он жалел всех, кто не шел в это время с ротой. Гусарский корнет из свиты Кутузова, передразнивавший полкового командира, отстал от коляски и подъехал к Долохову.
Hussar cornet Zherkóv had at one time, in Petersburg, belonged to the wild set led by Dólokhov. Zherkóv had met Dólokhov abroad as a private and had not seen fit to recognize him. But now that Kutúzov had spoken to the gentleman ranker, he addressed him with the cordiality of an old friend.
Гусарский корнет Жерков одно время в Петербурге принадлежал к тому буйному обществу, которым руководил Долохов. За границей Жерков встретил Долохова солдатом, но не счел нужным узнать его. Теперь, после разговора Кутузова с разжалованным, он с радостью старого друга обратился к нему:
“My dear fellow, how are you?” said he through the singing, making his horse keep pace with the company.
— Друг сердечный, ты как? — сказал он при звуках песни, ровняя шаг своей лошади с шагом роты.
“How am I?” Dólokhov answered coldly. “I am as you see.”
— Я как? — отвечал холодно Долохов, — как видишь.
The lively song gave a special flavor to the tone of free and easy gaiety with which Zherkóv spoke, and to the intentional coldness of Dólokhov’s reply.
Бойкая песня придавала особенное значение тону развязной веселости, с которою говорил Жерков, и умышленной холодности ответов Долохова.
“And how do you get on with the officers?” inquired Zherkóv.
— Ну, как ладишь с начальством? — спросил Жерков.
“All right. They are good fellows. And how have you wriggled onto the staff?”
— Ничего, хорошие люди. Ты как в штаб затесался?
“I was attached; I’m on duty.”
— Прикомандирован, дежурю.
Both were silent.
Они помолчали.
“She let the hawk fly upward from her wide right sleeve,” went the song, arousing an involuntary sensation of courage and cheerfulness. Their conversation would probably have been different but for the effect of that song.
«Выпускала соколà да из правова рукава», говорила песня, невольно возбуждая бодрое, веселое чувство. Разговор их, вероятно, был бы другой, ежели бы они говорили не при звуках песни.
“Is it true that Austrians have been beaten?” asked Dólokhov.
— Чтò правда, австрийцев побили? — спросил Долохов.
“The devil only knows! They say so.”
— А чорт их знает, говорят.
“I’m glad,” answered Dólokhov briefly and clearly, as the song demanded.
— Я рад, — отвечал Долохов коротко и ясно, как того требовала песня.
“I say, come round some evening and we’ll have a game of faro!” said Zherkóv.
— Чтò ж, приходи к нам когда вечерком, фараон заложишь, — сказал Жерков.
“Why, have you too much money?”
— Или у вас денег много завелось?
“I can’t. I’ve sworn not to. I won’t drink and won’t play till I get reinstated.”
— Нельзя. Зарок дал. Не пью и не играю, пока не произведут.
“Well, that’s only till the first engagement.”
— Да чтò ж, до первого дела...
“We shall see.”
— Там видно будет.
They were again silent.
Опять они помолчали.
“Come if you need anything. One can at least be of use on the staff...”
— Ты заходи, коли чтò нужно, все в штабе помогут... — сказал Жерков.
Dólokhov smiled. “Don’t trouble. If I want anything, I won’t beg—I’ll take it!”
Долохов усмехнулся. — Ты лучше не беспокойся. Мне чтò нужно, я просить не стану, сам возьму.
“Well, never mind; I only...”
— Да чтò ж, я так...
“And I only...”
— Ну, и я так.
“Good health...”
— Будь здоров...
“It’s a long, long way. To my native land...”
... И высоко, и далеко, На родиму сторону...
Zherkóv touched his horse with the spurs; it pranced excitedly from foot to foot uncertain with which to start, then settled down, galloped past the company, and overtook the carriage, still keeping time to the song.
Жерков тронул шпорами лошадь, которая раза три, горячась, перебила ногами, не зная, с какой начать, справилась и поскакала, обгоняя роту и догоняя коляску, тоже в такт песни.