---
title: "War and Peace · Война и мир"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Louise and Aylmer Maude"
title_ru: "Война и мир"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 270 of 360
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/270/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude, War and Peace · Война и мир, section 270. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/270/"
---

# War and Peace · Война и мир

*Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude*

Russian: Война и мир, Лев Толстой

Napoleon’s Russia, four families and the question of what moves history, in Russian, English and French.

## 270. Book Twelve · Chapter XII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/270/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/270/#p-N

[¶0] After the execution Pierre was separated from the rest of the prisoners and placed alone in a small, ruined, and befouled church.

> Russian: После казни, Пьера отделили от других подсудимых и оставили одного в небольшой, разоренной и загаженной церкви.

[¶1] Toward evening a noncommissioned officer entered with two soldiers and told him that he had been pardoned and would now go to the barracks for the prisoners of war. Without understanding what was said to him, Pierre got up and went with the soldiers. They took him to the upper end of the field, where there were some sheds built of charred planks, beams, and battens, and led him into one of them. In the darkness some twenty different men surrounded Pierre. He looked at them without understanding who they were, why they were there, or what they wanted of him. He heard what they said, but did not understand the meaning of the words and made no kind of deduction from or application of them. He replied to questions they put to him, but did not consider who was listening to his replies, nor how they would understand them. He looked at their faces and figures, but they all seemed to him equally meaningless.

> Russian: Перед вечером, караульный унтер-офицер с двумя солдатами вошел в церковь и объявил Пьеру, что он прощен и поступает теперь в бараки военнопленных. Не понимая того, чтò ему говорили, Пьер встал и пошел с солдатами. Его привели к построенным вверху поля из обгорелых досок, бревен и тесу, балаганам, и ввели в один из них. В темноте человек двадцать различных людей окружили Пьера. Пьер смотрел на них, не понимая, кто такие эти люди, зачем они и чего хотят от него. Он слышал слова, которые ему говорили, но не делал из них никакого вывода и приложения: не понимал их значения. Он сам отвечал на то, что у него спрашивали, но не соображал того, кто слушает его, и как поймут его ответы. Он смотрел на лица и фигуры, и все они казались ему одинаково бессмысленны.

[¶2] From the moment Pierre had witnessed those terrible murders committed by men who did not wish to commit them, it was as if the mainspring of his life, on which everything depended and which made everything appear alive, had suddenly been wrenched out and everything had collapsed into a heap of meaningless rubbish. Though he did not acknowledge it to himself, his faith in the right ordering of the universe, in humanity, in his own soul, and in God, had been destroyed. He had experienced this before, but never so strongly as now. When similar doubts had assailed him before, they had been the result of his own wrongdoing, and at the bottom of his heart he had felt that relief from his despair and from those doubts was to be found within himself. But now he felt that the universe had crumbled before his eyes and only meaningless ruins remained, and this not by any fault of his own. He felt that it was not in his power to regain faith in the meaning of life.

> Russian: С той минуты, как Пьер увидал это страшное убийство, совершенное людьми, не хотевшими этого делать, в душе его как будто вдруг выдернута была та пружина, на которой всё держалось и представлялось живым, и всё завалилось в кучу бессмысленного сора. В нем хотя он и не отдавал себе отчета, уничтожилась вера и в благоустройство мира, и в человеческую, и в свою душу, и в Бога. Это состояние было испытываемо Пьером прежде, но никогда с такою силой как теперь. Прежде, когда на Пьера находили такого рода сомнения, сомнения эти имели источником собственную вину. И в самой глубине души, Пьер тогда чувствовал, что от того отчаяния и тех сомнений было спасение в самом себе. Но теперь он чувствовал, что не его вина была причиной того, что мир завалился в его глазах, и остались одни бессмысленные развалины. Он чувствовал, что возвратиться к вере в жизнь — не в его власти.

[¶3] Around him in the darkness men were standing and evidently something about him interested them greatly. They were telling him something and asking him something. Then they led him away somewhere, and at last he found himself in a corner of the shed among men who were laughing and talking on all sides.

> Russian: Вокруг него в темноте стояли люди: верно что-то их очень занимало в нем. Ему рассказывали что-то, расспрашивали о чем-то, потом повели куда-то, и он наконец очутился в углу балагана рядом с какими-то людьми, переговаривавшимися с разных сторон, смеявшимися.

[¶4] “Well, then, mates... that very prince who...” some voice at the other end of the shed was saying, with a strong emphasis on the word who.

> Russian: — И вот, братцы мои... тот самый принц, который (с особенным ударением на слово который)... — говорил чей-то голос в противуположном углу балагана.

[¶5] Sitting silent and motionless on a heap of straw against the wall, Pierre sometimes opened and sometimes closed his eyes. But as soon as he closed them he saw before him the dreadful face of the factory lad—especially dreadful because of its simplicity—and the faces of the murderers, even more dreadful because of their disquiet. And he opened his eyes again and stared vacantly into the darkness around him.

> Russian: Молча и неподвижно сидя у стены на соломе, Пьер то открывал, то закрывал глаза. На только что он закрывал глава, он видел пред собой то же страшное, в особенности страшное своею простотой, лицо фабричного и еще более страшные своим беспокойством лица невольных убийц. И он опять открывал глаза и бессмысленно смотрел в темноте вокруг себя.

[¶6] Beside him in a stooping position sat a small man of whose presence he was first made aware by a strong smell of perspiration which came from him every time he moved. This man was doing something to his legs in the darkness, and though Pierre could not see his face he felt that the man continually glanced at him. On growing used to the darkness Pierre saw that the man was taking off his leg bands, and the way he did it aroused Pierre’s interest.

> Russian: Рядом с ним сидел согнувшись какой-то маленький человек, присутствие которого Пьер заметил сначала по крепкому запаху пòта, который отделялся от него при всяком его движении. Человек этот что-то делал в темноте с своими ногами и, несмотря на то, что Пьер не видал его лица, он чувствовал, что человек этот беспрестанно взглядывал на него. Присмотревшись в темноте, Пьер понял, что человек этот разувался. И то, каким образом он это делал, заинтересовало Пьера.

[¶7] Having unwound the string that tied the band on one leg, he carefully coiled it up and immediately set to work on the other leg, glancing up at Pierre. While one hand hung up the first string the other was already unwinding the band on the second leg. In this way, having carefully removed the leg bands by deft circular motions of his arm following one another uninterruptedly, the man hung the leg bands up on some pegs fixed above his head. Then he took out a knife, cut something, closed the knife, placed it under the head of his bed, and, seating himself comfortably, clasped his arms round his lifted knees and fixed his eyes on Pierre. The latter was conscious of something pleasant, comforting, and well-rounded in these deft movements, in the man’s well-ordered arrangements in his corner, and even in his very smell, and he looked at the man without taking his eyes from him.

> Russian: Размотав бечевки, которыми была завязана одна нога, он аккуратно свернул бечевки и тотчас принялся за другую ногу, взглядывая на Пьера. Пока одна рука вешала бечевку, другая уже принималась разматывать другую ногу. Таким образом аккуратно, круглыми, спорыми, без замедления следовавшими одно за другим, движениями, разувшись, человек развесил свою обувь на колушки, вбитые у него над головами, достал ножик, обрезал что-то, сложил ножик, положил под изголовье и, получше усевшись, обнял свои поднятые колени обеими руками и прямо уставился на Пьера. Пьеру чувствовалось что-то приятное, успокоительное и круглое в этих спорых движениях, в этом благоустроенном в углу его хозяйстве, в запахе даже этого человека, и он, не спуская глаз, смотрел на него.

[¶8] “You’ve seen a lot of trouble, sir, eh?” the little man suddenly said. And there was so much kindliness and simplicity in his singsong voice that Pierre tried to reply, but his jaw trembled and he felt tears rising to his eyes. The little fellow, giving Pierre no time to betray his confusion, instantly continued in the same pleasant tones:

> Russian: — А много вы нужды увидали, барин? А? — сказал вдруг маленький человек. И такое выражение ласки и простоты было в певучем голосе человека, что Пьер хотел отвечать, но у него задрожала челюсть, и он почувствовал слезы. Маленький человек в ту же секунду, не давая Пьеру времени выказать свое смущение, заговорил тем же приятным голосом.

[¶9] “Eh, lad, don’t fret!” said he, in the tender singsong caressing voice old Russian peasant women employ. “Don’t fret, friend—‘suffer an hour, live for an age!’ that’s how it is, my dear fellow. And here we live, thank heaven, without offense. Among these folk, too, there are good men as well as bad,” said he, and still speaking, he turned on his knees with a supple movement, got up, coughed, and went off to another part of the shed.

> Russian: — Э, соколик, не тужи, — сказал он с тою нежно-певучею лаской, с которою говорят старые русские бабы. — Не тужи, дружок: час терпеть, а век жить! Вот так-то, милый мой. А живем тут, слава Богу, обиды нет. Тоже люди и худые, и добрые есть, — сказал он и, ещё говоря, гибким движением за перегнулся на колени, встал и, прокашливаясь, пошел куда-то.

[¶10] “Eh, you rascal!” Pierre heard the same kind voice saying at the other end of the shed. “So you’ve come, you rascal? She remembers... Now, now, that’ll do!” And the soldier, pushing away a little dog that was jumping up at him, returned to his place and sat down. In his hands he had something wrapped in a rag.

> Russian: — Ишь, шельма, пришла! — услыхал Пьер в конце балагана тот же ласковый голос. — Пришла, шельма, помнит! Ну, ну, буде. — И солдат, отталкивая от себя собаченку, прыгавшую к нему, вернулся к своему месту и сел. В руках у него было что-то завернуто в тряпке.

[¶11] “Here, eat a bit, sir,” said he, resuming his former respectful tone as he unwrapped and offered Pierre some baked potatoes. “We had soup for dinner and the potatoes are grand!”

> Russian: — Вот, покушайте, барин, — сказал он, опять возвращаясь к прежнему почтительному тону и развертывая и подавая Пьеру несколько печеных картошек. — В обеде похлебка была. А картошки важнеющие!

[¶12] Pierre had not eaten all day and the smell of the potatoes seemed extremely pleasant to him. He thanked the soldier and began to eat.

> Russian: Пьер не ел целый день, и запах картофеля показался ему необыкновенно приятным. Он поблагодарил солдата и стал есть.

[¶13] “Well, are they all right?” said the soldier with a smile. “You should do like this.” He took a potato, drew out his clasp knife, cut the potato into two equal halves on the palm of his hand, sprinkled some salt on it from the rag, and handed it to Pierre.

> Russian: — Чтò ж, так-то? — улыбаясь сказал солдат и взял одну из картошек. — А ты вот как. — Он достал опять складной ножик, разрезал на своей ладони картошку на равные две половины, посыпал соли из тряпки и поднес Пьеру.

[¶14] “The potatoes are grand!” he said once more. “Eat some like that!”

> Russian: — Картошки важнеющие, — повторил он. — Ты покушай вот так-то.

[¶15] Pierre thought he had never eaten anything that tasted better.

> Russian: Пьеру казалось, что он никогда не ел кушанья вкуснее этого.

[¶16] “Oh, I’m all right,” said he, “but why did they shoot those poor fellows? The last one was hardly twenty.”

> Russian: — Нет, мне всё ничего, — сказал Пьер, — но за чтò они расстреляли этих несчастных!.. Последний лет двадцати.

[¶17] “Tss, tt...!” said the little man. “Ah, what a sin... what a sin!” he added quickly, and as if his words were always waiting ready in his mouth and flew out involuntarily he went on: “How was it, sir, that you stayed in Moscow?”

> Russian: — Тс, тц... — сказал маленький человек. — Греха-то, греха-то... — быстро прибавил он и, как будто слова его всегда были готовы во рту его и нечаянно вылетали из него, он продолжал: — Чтò ж это, барин, вы так в Москве-то остались?

[¶18] “I didn’t think they would come so soon. I stayed accidentally,” replied Pierre.

> Russian: — Я не думал, что они так скоро придут. Я нечаянно остался, — сказал Пьер.

[¶19] “And how did they arrest you, dear lad? At your house?”

> Russian: — Да как же они взяли тебя, соколик, из дома твоего?

[¶20] “No, I went to look at the fire, and they arrested me there, and tried me as an incendiary.”

> Russian: — Нет, я пошел на пожар, а тут они схватили меня, судили за поджигателя.

[¶21] “Where there’s law there’s injustice,” put in the little man.

> Russian: — Где суд, там и неправда, — вставил маленький человек.

[¶22] “And have you been here long?” Pierre asked as he munched the last of the potato.

> Russian: — А ты давно здесь? — спросил Пьер, дожевывая последнюю картошку.

[¶23] “I? It was last Sunday they took me, out of a hospital in Moscow.”

> Russian: — Я-то? В то воскресенье меня взяли из гошпиталя в Москве.

[¶24] “Why, are you a soldier then?”

> Russian: — Ты кто же, солдат?

[¶25] “Yes, we are soldiers of the Ápsheron regiment. I was dying of fever. We weren’t told anything. There were some twenty of us lying there. We had no idea, never guessed at all.”

> Russian: — Солдаты Апшеронского полка. От лихорадки умирал. Нам и не сказали ничего. Наших человек двадцать лежало. И не думали, не гадали.

[¶26] “And do you feel sad here?” Pierre inquired.

> Russian: — Чтò ж, тебе скучно здесь? — спросил Пьер.

[¶27] “How can one help it, lad? My name is Platón, and the surname is Karatáev,” he added, evidently wishing to make it easier for Pierre to address him. “They call me ‘little falcon’ in the regiment. How is one to help feeling sad? Moscow—she’s the mother of cities. How can one see all this and not feel sad? But ‘the maggot gnaws the cabbage, yet dies first’; that’s what the old folks used to tell us,” he added rapidly.

> Russian: — Как не скучно, соколик. Меня Платоном звать; Каратаевы прозвище, — прибавил он видимо с тем, чтоб облегчить Пьеру обращение к нему. — Соколиком на службе прозвали. Как не скучать, соколик!. Москва, она городам мать. Как не скучать на это смотреть. Да червь капусту гложе, а сам прежде того пропадае: так-то старички говаривали, — прибавил он быстро.

[¶28] “What? What did you say?” asked Pierre.

> Russian: — Как, как это ты сказал? — спросил Пьер.

[¶29] “Who? I?” said Karatáev. “I say things happen not as we plan but as God judges,” he replied, thinking that he was repeating what he had said before, and immediately continued: “Well, and you, have you a family estate, sir? And a house? So you have abundance, then? And a housewife? And your old parents, are they still living?” he asked. And though it was too dark for Pierre to see, he felt that a suppressed smile of kindliness puckered the soldier’s lips as he put these questions. He seemed grieved that Pierre had no parents, especially that he had no mother.

> Russian: — Я-то? — спросил Каратаев. — Я говорю не нашим умом, а Божьим судом, — сказал он, думая, что повторяет сказанное. И тотчас же продолжал: — Как же у вас, барин, и вотчины есть? И дом есть? Стало быть полная чаша! И хозяйка есть? А старики-родители живы?— спрашивал он и, хотя Пьер не видел в темноте, но чувствовал, что у солдата морщились губы сдержанною улыбкой ласки, в то время как он спрашивал это. Он видимо был огорчен тем, что у Пьера не было родителей, в особенности матери.

[¶30] “A wife for counsel, a mother-in-law for welcome, but there’s none as dear as one’s own mother!” said he. “Well, and have you little ones?” he went on asking. Again Pierre’s negative answer seemed to distress him, and he hastened to add: “Never mind! You’re young folks yet, and please God may still have some. The great thing is to live in harmony....”

> Russian: — Жена для совета, теща для привета, а нет милей родной матушки! — сказал он. — Ну а детки есть? — продолжал он спрашивать. Отрицательный ответ Пьера опять видимо огорчил его, и он поспешил прибавить: — Что ж люди молодые, еще даст Бог, будут. Только бы в совете жить...

[¶31] “But it’s all the same now,” Pierre could not help saying.

> Russian: — Да теперь всё равно, — невольно сказал Пьер.

[¶32] “Ah, my dear fellow!” rejoined Karatáev, “never decline a prison or a beggar’s sack!” He seated himself more comfortably and coughed, evidently preparing to tell a long story. “Well, my dear fellow, I was still living at home,” he began. “We had a well-to-do homestead, plenty of land, we peasants lived well and our house was one to thank God for. When Father and we went out mowing there were seven of us. We lived well. We were real peasants. It so happened...” And Platón Karatáev told a long story of how he had gone into someone’s copse to take wood, how he had been caught by the keeper, had been tried, flogged, and sent to serve as a soldier. “Well, lad,” and a smile changed the tone of his voice, “we thought it was a misfortune but it turned out a blessing! If it had not been for my sin, my brother would have had to go as a soldier. But he, my younger brother, had five little ones, while I, you see, only left a wife behind. We had a little girl, but God took her before I went as a soldier. I come home on leave and I’ll tell you how it was, I look and see that they are living better than before. The yard full of cattle, the women at home, two brothers away earning wages, and only Michael the youngest, at home. Father, he says, ‘All my children are the same to me: it hurts the same whichever finger gets bitten. But if Platón hadn’t been shaved for a soldier, Michael would have had to go.’ called us all to him and, will you believe it, placed us in front of the icons. ‘Michael,’ he says, ‘come here and bow down to his feet; and you, young woman, you bow down too; and you, grandchildren, also bow down before him! Do you understand?’ he says. That’s how it is, dear fellow. Fate looks for a head. But we are always judging, ‘that’s not well—that’s not right!’ Our luck is like water in a dragnet: you pull at it and it bulges, but when you’ve drawn it out it’s empty! That’s how it is.” And Platón shifted his seat on the straw.

> Russian: — Эх, милый человек ты, — возразил Платон. — От сумы, да от тюрьмы никогда не отказывайся. — Он уселся получше, прокашлялся, видимо приготовляясь к длинному рассказу. — Так-то, друг мой любезный, жил я еще дома, — начал он. — Вотчина у нас богатая, земли много, хорошо живут мужики, и наш дом, слава тебе Богу. Сам сем батюшка косить выходил. Жили хорошо. Христьяне настоящие были. Случись... — и Платон Каратаев рассказал длинную историю о том, как он поехал в чужую рощу за лесом и попался сторожу, как его секли, судили и отдали в солдаты. — Чтò ж, соколик, — говорил он изменяющимся от улыбки голосом, — думали горе, ан радость! Брату бы итти, кабы не мой грех. А у брата меньшого сам-пят ребят, а у меня, гляди, одна солдатка осталась. Была девочка, да еще до солдатства Бог прибрал. Пришел я на побывку, скажу я тебе. Гляжу — лучше прежнего живут. Животов полон двор, бабы дома, два брата на заработках. Один Михайло, меньшой, дома. Батюшка и говорит, все детки равны: какой палец ни укуси, всё больно. А кабы не Платона тогда забрили, Михайле бы итти. Позвал нас всех — веришь — поставил пред образа. Михайло, говорит, поди сюда, кланяйся ему в ноги, и ты, баба, кланяйся, и внучата, кланяйтесь. Поняли? говорит. — Так-то, друг мой любезный. Рок головы ищет. А мы всё судим: то не хорошо, то не ладно. Наше счастье, дружок, как вода в бредне: тянешь — надулось, а вытащишь — ничего нету. Так-то. — И Платон пересел на своей соломе.

[¶33] After a short silence he rose.

> Russian: Помолчав несколько времени, Платон встал.

[¶34] “Well, I think you must be sleepy,” said he, and began rapidly crossing himself and repeating:

> Russian: — Чтò ж, я чай, спать хочешь? — сказал он и быстро начал креститься, приговаривая:

[¶35] “Lord Jesus Christ, holy Saint Nicholas, Frola and Lavra! Lord Jesus Christ, holy Saint Nicholas, Frola and Lavra! Lord Jesus Christ, have mercy on us and save us!” he concluded, then bowed to the ground, got up, sighed, and sat down again on his heap of straw. “That’s the way. Lay me down like a stone, O God, and raise me up like a loaf,” he muttered as he lay down, pulling his coat over him.

> Russian: — Господи, Иисус Христос, Никола угодник, Фрола и Лавра, Господи Иисус Христос, Никола угодник! Фрола и Лавра, Господи Иисус Христос — помилуй и спаси нас! — заключил он, поклонился в землю, встал, вздохнул и сел на свою солому. — Вот так-то. Положи, Боже, камушком, подними калачиком, — проговорил он и лег, натягивая на себя шинель.

[¶36] “What prayer was that you were saying?” asked Pierre.

> Russian: — Какую это ты молитву читал? — спросил Пьер.

[¶37] “Eh?” murmured Platón, who had almost fallen asleep. “What was I saying? I was praying. Don’t you pray?”

> Russian: — Ась? — проговорил Платон (он было уже заснул). Читал чтò? Богу молился. А ты разве не молишься?

[¶38] “Yes, I do,” said Pierre. “But what was that you said: Frola and Lavra?”

> Russian: — Нет, и я молюсь, — сказал Пьер. — Но что ты говорил: Фрола и Лавра?

[¶39] “Well, of course,” replied Platón quickly, “the horses’ saints. One must pity the animals too. Eh, the rascal! Now you’ve curled up and got warm, you daughter of a bitch!” said Karatáev, touching the dog that lay at his feet, and again turning over he fell asleep immediately.

> Russian: — А как же, — быстро отвечал Платон, — лошадиный праздник. И скота жалеть надо, — сказал Каратаев. — Вишь, шельма, свернулась. Угрелась, сукина дочь, — сказал он, ощупав собаку у своих ног и, повернувшись опять, тотчас же заснул.

[¶40] Sounds of crying and screaming came from somewhere in the distance outside, and flames were visible through the cracks of the shed, but inside it was quiet and dark. For a long time Pierre did not sleep, but lay with eyes open in the darkness, listening to the regular snoring of Platón who lay beside him, and he felt that the world that had been shattered was once more stirring in his soul with a new beauty and on new and unshakable foundations.

> Russian: Наружи слышались где-то вдалеке плач и крики, и сквозь щели балагана виднелся огонь; но в балагане было тихо и темно. Пьер долго не спал и с открытыми глазами лежал в темноте на своем месте, прислушиваясь к мерному храпенью Платона, лежавшего подле него, и чувствовал, что прежде разрушенный мир теперь с новою красотой, на каких-то новых и незыблемых основах, двигался в его душе.