---
title: "War and Peace · Война и мир"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Louise and Aylmer Maude"
title_ru: "Война и мир"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 271 of 360
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/271/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude, War and Peace · Война и мир, section 271. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/271/"
---

# War and Peace · Война и мир

*Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude*

Russian: Война и мир, Лев Толстой

Napoleon’s Russia, four families and the question of what moves history, in Russian, English and French.

## 271. Book Twelve · Chapter XIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/271/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/271/#p-N

[¶0] Twenty-three soldiers, three officers, and two officials were confined in the shed in which Pierre had been placed and where he remained for four weeks.

> Russian: В балагане, в который поступил Пьер и в котором он пробыл четыре недели, было 23 человека пленных солдат, три офицера и два чиновника.

[¶1] When Pierre remembered them afterwards they all seemed misty figures to him except Platón Karatáev, who always remained in his mind a most vivid and precious memory and the personification of everything Russian, kindly, and round. When Pierre saw his neighbor next morning at dawn the first impression of him, as of something round, was fully confirmed: Platón’s whole figure—in a French overcoat girdled with a cord, a soldier’s cap, and bast shoes—was round. His head was quite round, his back, chest, shoulders, and even his arms, which he held as if ever ready to embrace something, were rounded, his pleasant smile and his large, gentle brown eyes were also round.

> Russian: Все они потом как в тумане представлялись Пьеру, но Платон Каратаев остался навсегда в душе Пьера самым сильным и дорогим воспоминанием и олицетворением всего русского доброго и круглого. Когда на другой день, на рассвете, Пьер увидал своего соседа, первое впечатление чего-то круглого подтвердилось вполне: вся фигура Платона в его подпоясанной веревкою французской шинели, в фуражке и лаптях, была круглая, голова была совершенно круглая, спина, грудь, плечи, даже руки, которые он носил как бы всегда собираясь обнять что-то, были круглые; приятная улыбка и большие карие, нежные глаза были круглые.

[¶2] Platón Karatáev must have been fifty, judging by his stories of campaigns he had been in, told as by an old soldier. He did not himself know his age and was quite unable to determine it. But his brilliantly white, strong teeth which showed in two unbroken semicircles when he laughed—as he often did—were all sound and good, there was not a gray hair in his beard or on his head, and his whole body gave an impression of suppleness and especially of firmness and endurance.

> Russian: Платону Каратаеву должно было быть за 50 лет, судя по его рассказам о походах, в которых он участвовал давнишним солдатом. Он сам не знал и никак не мог определить, сколько ему было лет; но зубы его, ярко белые и крепкие, которые все выказывались своими двумя полукругами, когда он смеялся (чтò он часто делал), были все хороши, и целы; ни одного седого волоса не было в его бороде и волосах, и всё тело его имело вид гибкости и в особенности твердости и сносливости.

[¶3] His face, despite its fine, rounded wrinkles, had an expression of innocence and youth, his voice was pleasant and musical. But the chief peculiarity of his speech was its directness and appositeness. It was evident that he never considered what he had said or was going to say, and consequently the rapidity and justice of his intonation had an irresistible persuasiveness.

> Russian: Лицо его, несмотря на мелкие круглые морщинки, имело выражение невинности и юности; голос у него был приятный и певучий. Но главная особенность его речи состояла в непосредственности и спорости. Он видимо никогда не думал о том, чтò он сказал и чтò он скажет; и от этого в быстроте и верности его интонаций была особенная неотразимая убедительность.

[¶4] His physical strength and agility during the first days of his imprisonment were such that he seemed not to know what fatigue and sickness meant. Every night before lying down, he said: “Lord, lay me down as a stone and raise me up as a loaf!” and every morning on getting up, he said: “I lay down and curled up, I get up and shake myself.” And indeed he only had to lie down, to fall asleep like a stone, and he only had to shake himself, to be ready without a moment’s delay for some work, just as children are ready to play directly they awake. He could do everything, not very well but not badly. He baked, cooked, sewed, planed, and mended boots. He was always busy, and only at night allowed himself conversation—of which he was fond—and songs. He did not sing like a trained singer who knows he is listened to, but like the birds, evidently giving vent to the sounds in the same way that one stretches oneself or walks about to get rid of stiffness, and the sounds were always high-pitched, mournful, delicate, and almost feminine, and his face at such times was very serious.

> Russian: Физические силы его и поворотливость были таковы первое время плена, что казалось, он не понимал, чтò такое усталость и болезнь. Каждый день утром и вечером он, ложась, говорил — «положи, Господи, камушком, подними калачиком»; поутру, вставая, всегда одинаково пожимая плечами, говорил: «лег свернулся, встал встряхнулся». И действительно, стоило ему лечь, чтобы тотчас же заснуть камнем и стоило встряхнуться, чтобы тотчас же, без секунды промедления, взяться за какое-нибудь дело, как дети, вставши, берутся за игрушки. Он всё умел делать не очень хорошо, но и не дурно. Он пек, варил, шил, строгал, точал сапоги. Он всегда был занят и только по ночам позволял себе разговоры, которые он любил, и песни. Он пел песни, не так, как поют песенники, знающие, что их слушают, но пел как поют птицы, очевидно потому, что звуки эти ему было так же необходимо издавать, как необходимо бывает потянуться или расходиться; и звуки эти всегда бывали тонкие, нежные, почти женские, заунывные, и лицо его при этом бывало очень серьезно.

[¶5] Having been taken prisoner and allowed his beard to grow, he seemed to have thrown off all that had been forced upon him—everything military and alien to himself—and had returned to his former peasant habits.

> Russian: Попав в плен и обросши бородою, он видимо отбросил от себя всё напущенное на него чуждое, солдатское и невольно возвратился к прежнему крестьянскому, народному складу.

[¶6] “A soldier on leave—a shirt outside breeches,” he would say.

> Russian: — Солдат в отпуску — рубаха из порток, — говаривал он.

[¶7] He did not like talking about his life as a soldier, though he did not complain, and often mentioned that he had not been flogged once during the whole of his army service. When he related anything it was generally some old and evidently precious memory of his “Christian” life, as he called his peasant existence. The proverbs, of which his talk was full, were for the most part not the coarse and indecent saws soldiers employ, but those folk sayings which taken without a context seem so insignificant, but when used appositely suddenly acquire a significance of profound wisdom.

> Russian: Он неохотно говорил про свое солдатское время, хотя не жаловался, и часто повторял, что он всю службу ни разу бит не был. Когда он рассказывал, то преимущественно рассказывал из своих старых и видимо-дорогих ему воспоминаний «христианского», как он выговаривал, крестьянского быта. Поговорки, которые наполняли его речь, не были те, большею частию неприличные и бойкие поговорки, которые говорят солдаты, но это были те народные изречения, которые кажутся столь незначительными взятые отдельно, и которые получают вдруг значение глубокой мудрости, когда они сказаны кстати.

[¶8] He would often say the exact opposite of what he had said on a previous occasion, yet both would be right. He liked to talk and he talked well, adorning his speech with terms of endearment and with folk sayings which Pierre thought he invented himself, but the chief charm of his talk lay in the fact that the commonest events—sometimes just such as Pierre had witnessed without taking notice of them—assumed in Karatáev’s a character of solemn fitness. He liked to hear the folk tales one of the soldiers used to tell of an evening (they were always the same), but most of all he liked to hear stories of real life. He would smile joyfully when listening to such stories, now and then putting in a word or asking a question to make the moral beauty of what he was told clear to himself. Karatáev had no attachments, friendships, or love, as Pierre understood them, but loved and lived affectionately with everything life brought him in contact with, particularly with man—not any particular man, but those with whom he happened to be. He loved his dog, his comrades, the French, and Pierre who was his neighbor, but Pierre felt that in spite of Karatáev’s affectionate tenderness for him (by which he unconsciously gave Pierre’s spiritual life its due) he would not have grieved for a moment at parting from him. And Pierre began to feel in the same way toward Karatáev.

> Russian: Часто он говорил совершенно противоположное тому, чтò он говорил прежде, но и то, и другое было справедливо. Он любил говорить и говорил хорошо, украшая свою речь ласкательными и пословицами, которые, Пьеру казалось, он сам выдумывал; но главная прелесть его рассказов состояла в том, что в его речи события самые простые, иногда те самые, которые, не замечая их, видел Пьер, получали характер торжественного благообразия. Он любил слушать сказки, которые рассказывал по вечерам (всё одни и те же) один солдат, но больше всего он любил слушать рассказы о настоящей жизни. Он радостно улыбался, слушая такие рассказы, вставляя слова и делая вопросы, клонившиеся к тому, чтоб уяснить себе благообразие того, чтò ему рассказывали. Привязанностей, дружбы, любви, как понимал Пьер, Каратаев не имел никаких; но он любил и любовно жил со всем, с чем его сводила жизнь, и в особенности с человеком — не с известным каким-нибудь человеком, а с теми людьми, которые были перед его глазами. Он любил свою шавку, любил товарищей, французов, любил Пьера, который был его соседом; но Пьер чувствовал, что Каратаев, несмотря на всю свою ласковую нежность к нему (которою он невольно отдавал должное духовной жизни Пьера), ни на минуту не огорчился бы разлукой с ним. И Пьер то же чувство начинал испытывать к Каратаеву.

[¶9] To all the other prisoners Platón Karatáev seemed a most ordinary soldier. They called him “little falcon” or “Platósha,” chaffed him good-naturedly, and sent him on errands. But to Pierre he always remained what he had seemed that first night: an unfathomable, rounded, eternal personification of the spirit of simplicity and truth.

> Russian: Платон Каратаев был для всех остальных пленных самым обыкновенным солдатом; его звали соколик или Платоша, добродушно трунили над ним, посылали его за посылками. Но для Пьера, каким он представился в первую ночь, непостижимым, круглым и вечным олицетворением духа простоты и правды, таким он и остался навсегда.

[¶10] Platón Karatáev knew nothing by heart except his prayers. When he began to speak he seemed not to know how he would conclude.

> Russian: Платон Каратаев ничего не знал наизусть кроме своей молитвы. Когда он говорил свои речи, он, начиная их, казалось, не знал, чем он их кончит.

[¶11] Sometimes Pierre, struck by the meaning of his words, would ask him to repeat them, but Platón could never recall what he had said a moment before, just as he never could repeat to Pierre the words of his favorite song: native and birch tree and my heart is sick occurred in it, but when spoken and not sung, no meaning could be got out of it. He did not, and could not, understand the meaning of words apart from their context. Every word and action of his was the manifestation of an activity unknown to him, which was his life. But his life, as he regarded it, had no meaning as a separate thing. It had meaning only as part of a whole of which he was always conscious. His words and actions flowed from him as evenly, inevitably, and spontaneously as fragrance exhales from a flower. He could not understand the value or significance of any word or deed taken separately.

> Russian: Когда Пьер, иногда пораженный смыслом его речи, просил повторить сказанное, Платон не мог вспомнить того, чтò он сказал минуту тому назад, так же, как он никак не мог словами сказать Пьеру свою любимую песню. Там было: «родимая, березанька и тошненько мне», но на словах не выходило никакого смысла. Он не понимал и не мог понять значения слов, отдельно взятых из речи. Каждое слово его и каждое действие было проявлением неизвестной ему деятельности, которая была его жизнь. Но жизнь его, как он сам смотрел на нее, не имела смысла, как отдельная жизнь. Она имела смысл только как частица целого, которое он постоянно чувствовал. Его слова и действия выливались из него так же равномерно, необходимо и непосредственно, как запах отделяется от цветка. Он не мог понять ни цены, ни значения отдельно-взятого действия или слова.