When Natásha opened Prince Andrew’s door with a familiar movement and let Princess Mary pass into the room before her, the princess felt the sobs in her throat. Hard as she had tried to prepare herself, and now tried to remain tranquil, she knew that she would be unable to look at him without tears.
Когда Наташа привычным движением отворила его дверь, пропуская вперед себя княжну, княжна Марья чувствовала уже в горле своем готовые рыданья. Сколько она ни готовилась, ни старалась успокоиться, она знала, что не в силах будет без слез увидать его.
The princess understood what Natásha had meant by the words: “two days ago this suddenly happened.” She understood those words to mean that he had suddenly softened and that this softening and gentleness were signs of approaching death. As she stepped to the door she already saw in imagination Andrew’s face as she remembered it in childhood, a gentle, mild, sympathetic face which he had rarely shown, and which therefore affected her very strongly. She was sure he would speak soft, tender words to her such as her father had uttered before his death, and that she would not be able to bear it and would burst into sobs in his presence. Yet sooner or later it had to be, and she went in. The sobs rose higher and higher in her throat as she more and more clearly distinguished his form and her shortsighted eyes tried to make out his features, and then she saw his face and met his gaze.
Княжна Марья понимала то, чтò Наташа разумела словами: с ним случилось это два дня тому назад. Она понимала, что это означало то, что он вдруг смягчился, и что смягчение, умиление эти были признаками смерти. Она, подходя к двери, уже видела в воображении своем то лицо Андрюши, которое она знала в детстве, нежное, кроткое, умиленное, которое так редко бывало у него и потому так сильно всегда на нее действовало. Она знала, что он скажет ей тихие, нежные слова как те, которые сказал ей отец перед смертью, и что она не вынесет этого и разрыдается над ним. Но рано ли, поздно ли, это должно было быть, и она вошла в комнату. Рыданья всё ближе и ближе подступали ей к горлу, в то время как она своими близорукими глазами яснее и яснее различала его форму и отыскивала его черты, и вот она увидала его лицо и встретилась с ним взглядом.
He was lying in a squirrel-fur dressing gown on a divan, surrounded by pillows. He was thin and pale. In one thin, translucently white hand he held a handkerchief, while with the other he stroked the delicate mustache he had grown, moving his fingers slowly. His eyes gazed at them as they entered.
Он лежал на диване, обложенный подушками, в меховом, беличьем халате. Он был худ и бледен. Одна худая, прозрачно-белая рука его держала платок, другою он, тихими движениями пальцев, трогал тонкие отросшие усы. Глаза его смотрели на входивших.
On seeing his face and meeting his eyes Princess Mary’s pace suddenly slackened, she felt her tears dry up and her sobs ceased. She suddenly felt guilty and grew timid on catching the expression of his face and eyes.
Увидав его лицо и встретившись с ним взглядом, княжна Марья вдруг умерила быстроту своего шага и почувствовала, что слезы вдруг пересохли и рыдания остановились. Уловив выражение его лица и взгляда, она вдруг оробела и почувствовала себя виноватою.
“But in what am I to blame?” she asked herself. And his cold, stern look replied: “Because you are alive and thinking of the living, while I...”
«Да в чем же я виновата»? спросила она себя. — «В том, что живешь и думаешь о живом, а я»!.. отвечал его холодный, строгий взгляд.
In the deep gaze that seemed to look not outwards but inwards there was an almost hostile expression as he slowly regarded his sister and Natásha.
В глубоком, не из себя, а в себя смотревшем взгляде, была почти враждебность, когда он медленно оглянул сестру и Наташу.
He kissed his sister, holding her hand in his as was their wont.
Он поцеловался с сестрой, рука в руку, по их привычке.
“How are you, Mary? How did you manage to get here?” said he in a voice as calm and aloof as his look. Had he screamed in agony, that scream would not have struck such horror into Princess Mary’s heart as the tone of his voice.
— Здравствуй, Мари, как это ты добралась? — сказал он голосом таким же ровным и чуждым, каким был его взгляд. Ежели бы он завизжал отчаянным криком, то этот крик менее бы ужаснул княжну Марью, чем звук этого голоса.
“And have you brought little Nicholas?” he asked in the same slow, quiet manner and with an obvious effort to remember.
— И Николушку привезла? — сказал он также ровно и медленно и с очевидным усилием воспоминанья.
“How are you now?” said Princess Mary, herself surprised at what she was saying.
— Как твое здоровье теперь? — говорила княжна Марья, сама удивляясь тому, чтò она говорила.
“That, my dear, you must ask the doctor,” he replied, and again making an evident effort to be affectionate, he said with his lips only (his words clearly did not correspond to his thoughts):
— Это, мой друг, у доктора спрашивать надо, — сказал он и, видимо сделав еще усилие, чтобы быть ласковым, он сказал одним ртом (видно было, что он вовсе не думал того, чтò говорил):
“Merci, chère amie, d’être venue.” * * “Thank you for coming, my dear.”
— Merci, chère amie, d’être venue.
Princess Mary pressed his hand. The pressure made him wince just perceptibly. He was silent, and she did not know what to say. She now understood what had happened to him two days before. In his words, his tone, and especially in that calm, almost antagonistic look could be felt an estrangement from everything belonging to this world, terrible in one who is alive. Evidently only with an effort did he understand anything living; but it was obvious that he failed to understand, not because he lacked the power to do so but because he understood something else—something the living did not and could not understand—and which wholly occupied his mind.
Княжна Марья пожала его руку. Он чуть заметно поморщился от пожатия ее руки. Он молчал, и она не знала, чтò говорить. Она поняла то, чтò случилось с ним за два дня. В словах, в тоне его, в особенности во взгляде этом, — холодном, почти враждебном взгляде — чувствовалась страшная для живого человека отчужденность от всего мирского. Он видимо с трудом понимал всё живое; но вместе с тем чувствовалось, что он не понимал живого не потому, что он был лишен силы пониманья, но потому что он понимал что-то другое, такое, чего не понимали и не могли понимать живые и чтò поглощало его всего.
“There, you see how strangely fate has brought us together,” said he, breaking the silence and pointing to Natásha. “She looks after me all the time.”
— Да, вот как странно судьба свела нас! — сказал он, прерывая молчание и указывая на Наташу. — Она всё ходит за мной.
Princess Mary heard him and did not understand how he could say such a thing. He, the sensitive, tender Prince Andrew, how could he say that, before her whom he loved and who loved him? Had he expected to live he could not have said those words in that offensively cold tone. If he had not known that he was dying, how could he have failed to pity her and how could he speak like that in her presence? The only explanation was that he was indifferent, because something else, much more important, had been revealed to him.
Княжна Марья слушала и не понимала того, что он говорил. Он, чуткий, нежный князь Андрей, как мог он говорить это при той, которую он любил и которая его любила! Ежели бы он думал жить, то не таким холодно-оскорбительным тоном он сказал бы это. Ежели бы он не знал, что умрет, то как же ему не жалко было ее, как он мог при ней говорить это! Одно объяснение только могло быть этому, это то, что ему было всё равно, и всё равно от того, что что-то другое, важнейшее, было открыто ему.
The conversation was cold and disconnected and continually broke off.
Разговор был холодный, несвязный и прерывался каждую минуту.
“Mary came by way of Ryazán,” said Natásha. Prince Andrew did not notice that she called his sister Mary, and only after calling her so in his presence did Natásha notice it herself.
— Мари проехала через Рязань, — сказала Наташа. — Князь Андрей не заметил, что она называла его сестру Мари. А Наташа, при нем назвав ее так, в первый раз сама это заметила.
“Really?” he asked.
— Ну чтò же? — сказал он.
“They told her that all Moscow has been burned down, and that...”
— Ей рассказывали, что Москва вся сгорела, совершенно, что будто бы...
Natásha stopped. It was impossible to talk. It was plain that he was making an effort to listen, but could not do so.
Наташа остановилась: нельзя было говорить. Он очевидно делал усилия, чтобы слушать, и всё-таки не мог.
“Yes, they say it’s burned,” he said. “It’s a great pity,” and he gazed straight before him, absently stroking his mustache with his fingers.
— Да, сгорела, говорят, — сказал он. — Это очень жалко, и он стал смотреть вперед, пальцами рассеянно расправляя усы.
“And so you have met Count Nicholas, Mary?” Prince Andrew suddenly said, evidently wishing to speak pleasantly to them. “He wrote here that he took a great liking to you,” he went on simply and calmly, evidently unable to understand all the complex significance his words had for living people. “If you liked him too, it would be a good thing for you to get married,” he added rather more quickly, as if pleased at having found words he had long been seeking. Princess Mary heard his words but they had no meaning for her, except as a proof of how far away he now was from everything living.
— А ты встретилась, Мари, с графом Николаем? — сказал вдруг князь Андрей, видимо желая сделать им приятное. — Он писал сюда, что ты ему очень полюбилась, — продолжал он просто, спокойно, видимо не в силах понимать всего того сложного значения, которое имели его слова для живых людей. — Ежели бы ты его полюбила тоже, то было бы очень хорошо... чтобы вы женились, — прибавил он несколько скорее, как бы обрадованный словами, которые он долго искал и нашел наконец. Княжна Марья слышала его слова, но они не имели для нее никакого другого значения кроме того, что доказывали, как страшно далек он был теперь от всего живого.
“Why talk of me?” she said quietly and glanced at Natásha. Natásha, who felt her glance, did not look at her. All three were again silent.
— Чтó обо мне говорить! — сказала она спокойно и взглянула на Наташу. Наташа, чувствуя на себе ее взгляд, не смотрела на нее. Опять все молчали.
“Andrew, would you like...” Princess Mary suddenly said in a trembling voice, “would you like to see little Nicholas? He is always talking about you!”
— André, ты хоч... — вдруг сказала княжна Марья содрогнувшимся голосом, — ты хочешь видеть Николушку? Он всё время вспоминал о тебе.
Prince Andrew smiled just perceptibly and for the first time, but Princess Mary, who knew his face so well, saw with horror that he did not smile with pleasure or affection for his son, but with quiet, gentle irony because he thought she was trying what she believed to be the last means of arousing him.
Князь Андрей чуть заметно улыбнулся в первый раз, но княжна Марья, так знавшая его лицо, с ужасом поняла, что это была улыбка не радости, не нежности к сыну, но тихой, кроткой насмешки над тем, что княжна Марья употребляла по ее мнению последнее средство для приведения его в чувство.
“Yes, I shall be very glad to see him. Is he quite well?”
— Да, я очень рад Николушке. Он здоров?
When little Nicholas was brought into Prince Andrew’s room he looked at his father with frightened eyes, but did not cry, because no one else was crying. Prince Andrew kissed him and evidently did not know what to say to him.
————— Когда привели к князю Андрею Николушку, испуганно смотревшего на отца, но не плакавшего, потому что никто не плакал, князь Андрей поцеловал его и очевидно не знал, чтó говорить с ним.
When Nicholas had been led away, Princess Mary again went up to her brother, kissed him, and unable to restrain her tears any longer began to cry.
Когда Николушку уводили, княжна Марья подошла еще раз к брату, поцеловала его и, не в силах удержаться более, заплакала.
He looked at her attentively.
Он пристально посмотрел на нее.
“Is it about Nicholas?” he asked.
— Ты о Николушке? — спросил он.
Princess Mary nodded her head, weeping.
Княжна Марья, плача, утвердительно нагнула голову.
“Mary, you know the Gosp...” but he broke off.
— Мари, ты знаешь Еван... — но он вдруг замолчал.
“What did you say?”
— Что ты говоришь?
“Nothing. You mustn’t cry here,” he said, looking at her with the same cold expression.
— Ничего. Не надо плакать здесь, — сказал он, тем же холодным взглядом глядя на нее.
When Princess Mary began to cry, he understood that she was crying at the thought that little Nicholas would be left without a father. With a great effort he tried to return to life and to see things from their point of view.
————— Когда княжна Марья заплакала, он понял, что она плакала о том, что Николушка останется без отца. С большим усилием над собой, он постарался вернуться назад в жизнь и перенесся на их точку зрения.
“Yes, to them it must seem sad!” he thought. “But how simple it is.
«Да, им это должно казаться жалко!» подумал он. «А как это просто!
“The fowls of the air sow not, neither do they reap, yet your Father feedeth them,” he said to himself and wished to say to Princess Mary; “but no, they will take it their own way, they won’t understand! They can’t understand that all those feelings they prize so—all our feelings, all those ideas that seem so important to us, are unnecessary. We cannot understand one another,” and he remained silent.
«Птицы небесные ни сеют, ни жнут, но Отец ваш питает их», сказал он сам себе и хотел то же сказать княжне; «но нет, они поймут это по своему, они не поймут! Этого они не могут понимать, что все эти чувства, которыми они дорожат, все эти мысли, которые кажутся нам так важны, что они — не нужны. Мы не можем понимать друг друга!» и он замолчал.
Prince Andrew’s little son was seven. He could scarcely read, and knew nothing. After that day he lived through many things, gaining knowledge, observation, and experience, but had he possessed all the faculties he afterwards acquired, he could not have had a better or more profound understanding of the meaning of the scene he had witnessed between his father, Mary, and Natásha, than he had then. He understood it completely, and, leaving the room without crying, went silently up to Natásha who had come out with him and looked shyly at her with his beautiful, thoughtful eyes, then his uplifted, rosy upper lip trembled and leaning his head against her he began to cry.
————— Маленькому сыну князя Андрея было семь лет. Он едва умел читать, он ничего не знал. Он многое пережил после этого дня, приобретая знания, наблюдательность, опытность; но ежели бы он владел тогда всеми этими после приобретенными способностями, он не мог бы лучше, глубже понять всё значение той сцены, которую он видел между отцом, княжной Марьей и Наташей, чем он ее понял теперь. Он всё понял и, не плача, вышел из комнаты, молча подошел к Наташе, вышедшей за ним, застенчиво взглянул на нее задумчивыми прекрасными глазами; приподнятая румяная верхняя губа его дрогнула, он прислонился к ней головой и заплакал.
After that he avoided Dessalles and the countess who caressed him and either sat alone or came timidly to Princess Mary, or to Natásha of whom he seemed even fonder than of his aunt, and clung to them quietly and shyly.
С этого дня он избегал Десаля, избегал ласкавшую его графиню и либо сидел один, либо робко подходил к княжне Марье и к Наташе, которую он, казалось, полюбил еще более своей тетки, и тихо и застенчиво ласкался к ним.
When Princess Mary had left Prince Andrew she fully understood what Natásha’s face had told her. She did not speak any more to Natásha of hopes of saving his life. She took turns with her beside his sofa, and did not cry any more, but prayed continually, turning in soul to that Eternal and Unfathomable, whose presence above the dying man was now so evident.
Княжна Марья, выйдя от князя Андрея, поняла вполне всё то, чтó сказало ей лицо Наташи. Она не говорила больше с Наташей о надежде на спасение его жизни. Она чередовалась с нею у его дивана и не плакала больше, но беспрестанно молилась, обращаясь душою к тому Вечному, Непостижимому, Которого присутствие так ощутительно было теперь над умиравшим человеком.