---
title: "War and Peace · Война и мир"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Louise and Aylmer Maude"
title_ru: "Война и мир"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 274 of 360
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/274/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude, War and Peace · Война и мир, section 274. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/274/"
---

# War and Peace · Война и мир

*Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude*

Russian: Война и мир, Лев Толстой

Napoleon’s Russia, four families and the question of what moves history, in Russian, English and French.

## 274. Book Twelve · Chapter XVI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/274/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/274/#p-N

[¶0] Not only did Prince Andrew know he would die, but he felt that he was dying and was already half dead. He was conscious of an aloofness from everything earthly and a strange and joyous lightness of existence. Without haste or agitation he awaited what was coming. That inexorable, eternal, distant, and unknown the presence of which he had felt continually all his life—was now near to him and, by the strange lightness he experienced, almost comprehensible and palpable....

> Russian: Князь Андрей не только знал, что он умрет, но он чувствовал, что он умирает, что он уже умер наполовину. Он испытывал сознание отчужденности от всего земного и радостной, и странной легкости бытия. Он, не торопясь и не тревожась, ожидал того, чтó предстояло ему. То грозное, вечное, неведомое и далекое, присутствие которого он не переставал ощущать в продолжение всей своей жизни, теперь для него было близкое и, — по той странной легкости бытия, которую он испытывал — почти понятное и ощущаемое.................................... ............................................................

[¶1] Formerly he had feared the end. He had twice experienced that terribly tormenting fear of death—the end—but now he no longer understood that fear.

> Russian: Прежде он боялся конца. Он два раза испытал это страшное мучительное чувство страха смерти, конца, и теперь уже не понимал его.

[¶2] He had felt it for the first time when the shell spun like a top before him, and he looked at the fallow field, the bushes, and the sky, and knew that he was face to face with death. When he came to himself after being wounded and the flower of eternal, unfettered love had instantly unfolded itself in his soul as if freed from the bondage of life that had restrained it, he no longer feared death and ceased to think about it.

> Russian: Первый раз он испытал это чувство тогда, когда граната волчком вертелась перед ним, и он смотрел на жнивье, на кусты, на небо, и знал, что перед ним была смерть. Когда он очнулся после раны и в душе его, мгновенно, как бы освобожденный от удерживавшего его гнета жизни, распустился этот цветок любви вечной, свободной, не зависящей от этой жизни, он уже не боялся смерти и не думал о ней.

[¶3] During the hours of solitude, suffering, and partial delirium he spent after he was wounded, the more deeply he penetrated into the new principle of eternal love revealed to him, the more he unconsciously detached himself from earthly life. To love everything and everybody and always to sacrifice oneself for love meant not to love anyone, not to live this earthly life. And the more imbued he became with that principle of love, the more he renounced life and the more completely he destroyed that dreadful barrier which—in the absence of such love—stands between life and death. When during those first days he remembered that he would have to die, he said to himself: “Well, what of it? So much the better!”

> Russian: Чем больше он, в те часы страдальческого уединения и полубреда, которые он провел после своей раны, вдумывался в новое, открытое ему начало вечной любви, тем более он, сам не чувствуя того, отрекался от земной жизни. Всё, всех любить, всегда жертвовать собой для любви, значило никого не любить, значило не жить этою земною жизнию. И чем больше он проникался этим началом любви, тем больше он отрекался от жизни и тем совершеннее уничтожал ту страшную преграду, которая, когда у нас нет любви, стоит между жизнью и смертью. Когда он, это первое время, вспоминал о том, что ему надо было умереть, он говорил себе: ну чтó ж, тем лучше.

[¶4] But after the night in Mytíshchi when, half delirious, he had seen her for whom he longed appear before him and, having pressed her hand to his lips, had shed gentle, happy tears, love for a particular woman again crept unobserved into his heart and once more bound him to life. And joyful and agitating thoughts began to occupy his mind. Recalling the moment at the ambulance station when he had seen Kurágin, he could not now regain the feeling he then had, but was tormented by the question whether Kurágin was alive. And he dared not inquire.

> Russian: Но после той ночи в Мытищах, когда в полу-бреду перед ним явилась та, которую он желал и когда он, прижав к своим губам ее руку, заплакал тихими, радостными слезами, любовь к одной женщине незаметно закралась в его сердце и опять привязала его к жизни. И радостные, и тревожные мысли стали приходить ему. Вспоминая ту минуту на перевязочном пункте, когда он увидал Курагина, он теперь не мог возвратиться к тому чувству: его теперь мучил вопрос о том, жив ли он? И он не смел спросить это.

[¶5] His illness pursued its normal physical course, but what Natásha referred to when she said: “This suddenly happened,” had occurred two days before Princess Mary arrived. It was the last spiritual struggle between life and death, in which death gained the victory. It was the unexpected realization of the fact that he still valued life as presented to him in the form of his love for Natásha, and a last, though ultimately vanquished, attack of terror before the unknown.

> Russian: Болезнь его шла своим физическим порядком, но то, чтò Наташа называла: это сделалось с ним, случилось с ним два дня перед приездом княжны Марьи. Это была та последняя, нравственная борьба между жизнью и смертью, в которой смерть одержала победу. Это было неожиданное сознание того, что он еще дорожил жизнью, представлявшеюся ему в любви к Наташе, и последний, покоренный припадок ужаса перед неведомым.

[¶6] It was evening. As usual after dinner he was slightly feverish, and his thoughts were preternaturally clear. Sónya was sitting by the table. He began to doze. Suddenly a feeling of happiness seized him.

> Russian: Это было вечером. Он был, как обыкновенно после обеда, в легком, лихорадочном состоянии, и мысли его были чрезвычайно ясны. Соня сидела у стола. Он задремал. Вдруг ощущение счастья охватило его.

[¶7] “Ah, she has come!” thought he.

> Russian: «А, это она вошла!» подумал он.

[¶8] And so it was: in Sónya’s place sat Natásha who had just come in noiselessly.

> Russian: Действительно, на месте Сони сидела только-что неслышными шагами вошедшая Наташа.

[¶9] Since she had begun looking after him, he had always experienced this physical consciousness of her nearness. She was sitting in an armchair placed sideways, screening the light of the candle from him, and was knitting a stocking. She had learned to knit stockings since Prince Andrew had casually mentioned that no one nursed the sick so well as old nurses who knit stockings, and that there is something soothing in the knitting of stockings. The needles clicked lightly in her slender, rapidly moving hands, and he could clearly see the thoughtful profile of her drooping face. She moved, and the ball rolled off her knees. She started, glanced round at him, and screening the candle with her hand stooped carefully with a supple and exact movement, picked up the ball, and regained her former position.

> Russian: С тех пор как она стала ходить за ним, он всегда испытывал это физическое ощущение ее близости. Она сидела на кресле, боком к нему, заслоняя собой от него свет свечи, и вязала чулок. (Она выучилась вязать чулки с тех пор, как раз князь Андрей сказал ей, что никто так не умеет ходить за больными, как старые няни, которые вяжут чулки, и что в вязании чулка есть что-то успокоительное). Тонкие пальцы ее быстро перебирали изредка сталкивающиеся спицы, и задумчивый профиль ее опущенного лица был ясно виден ему. Она сделала движенье — клубок скатился с ее колен. Она вздрогнула, оглянулась на него и, заслоняя свечу рукой, осторожным, гибким и точным движением изогнулась, подняла клубок и села в прежнее положение.

[¶10] He looked at her without moving and saw that she wanted to draw a deep breath after stooping, but refrained from doing so and breathed cautiously.

> Russian: Он смотрел на нее не шевелясь и видел, что ей нужно было после своего движения вздохнуть во всю грудь, но она не решалась этого сделать и осторожно переводила дыханье.

[¶11] At the Tróitsa monastery they had spoken of the past, and he had told her that if he lived he would always thank God for his wound which had brought them together again, but after that they never spoke of the future.

> Russian: В Троицкой Лавре они говорили о прошедшем, и он сказал ей, что ежели бы он был жив, он благодарил бы вечно Бога за свою рану, которая свела его опять с нею; но с тех пор они никогда не говорили о будущем.

[¶12] “Can it or can it not be?” he now thought as he looked at her and listened to the light click of the steel needles. “Can fate have brought me to her so strangely only for me to die?... Is it possible that the truth of life has been revealed to me only to show me that I have spent my life in falsity? I love her more than anything in the world! But what am I to do if I love her?” he thought, and he involuntarily groaned, from a habit acquired during his sufferings.

> Russian: «Могло или не могло это быть?» думал он теперь, глядя на нее и прислушиваясь к легкому стальному звуку спиц. «Неужели только за тем так странно свела меня с нею судьба, чтобы мне умереть?.. Неужели мне открылась истина жизни только для того, чтоб я жил во лжи? Я люблю ее больше всего в мире. Но чтó же делать мне, ежели я люблю ее?» сказал он, и он вдруг невольно застонал по привычке, которую он приобрел во время своих страданий.

[¶13] On hearing that sound Natásha put down the stocking, leaned nearer to him, and suddenly, noticing his shining eyes, stepped lightly up to him and bent over him.

> Russian: Услыхав этот звук, Наташа положила чулок, перегнулась ближе к нему, и вдруг, заметив его светящиеся глаза, подошла к нему легким шагом и нагнулась.

[¶14] “You are not asleep?”

> Russian: — Вы не спите?

[¶15] “No, I have been looking at you a long time. I felt you come in. No one else gives me that sense of soft tranquillity that you do... that light. I want to weep for joy.”

> Russian: — Нет, я давно смотрю на вас; я почувствовал, когда вы вошли. Никто, как вы, не дает мне той мягкой тишины... того света. Мне так и хочется плакать от радости.

[¶16] Natásha drew closer to him. Her face shone with rapturous joy.

> Russian: Наташа ближе придвинулась к нему. Лицо ее сияло восторженною радостью.

[¶17] “Natásha, I love you too much! More than anything in the world.”

> Russian: — Наташа, я слишком люблю вас. Больше всего на свете.

[¶18] “And I!”—She turned away for an instant. “Why too much?” she asked.

> Russian: — А я? — Она отвернулась на мгновение. — Отчего же слишком? — сказала она.

[¶19] “Why too much?... Well, what do you, what do you feel in your soul, your whole soul—shall I live? What do you think?”

> Russian: — Отчего слишком?.. Ну, как вы думаете, как вы чувствуете по душе, по всей душе, буду я жив? Как вам кажется?

[¶20] “I am sure of it, sure!” Natásha almost shouted, taking hold of both his hands with a passionate movement.

> Russian: — Я уверена, я уверена! — почти вскрикнула Наташа, страстным движением взяв его за обе руки.

[¶21] He remained silent awhile.

> Russian: Он помолчал.

[¶22] “How good it would be!” and taking her hand he kissed it.

> Russian: — Как бы хорошо! — И, взяв ее руку, он поцеловал ее.

[¶23] Natásha felt happy and agitated, but at once remembered that this would not do and that he had to be quiet.

> Russian: Наташа была счастлива и взволнована; и тотчас же она вспомнила, что этого нельзя, что ему нужно спокойствие. —

[¶24] “But you have not slept,” she said, repressing her joy. “Try to sleep... please!”

> Russian: — Однако вы не спали, — сказала она, подавляя свою радость. — Постарайтесь заснуть... пожалуста.

[¶25] He pressed her hand and released it, and she went back to the candle and sat down again in her former position. Twice she turned and looked at him, and her eyes met his beaming at her. She set herself a task on her stocking and resolved not to turn round till it was finished.

> Russian: Он выпустил, пожав, ее руку, и она перешла к свече и опять села в прежнее положение. Два раза она оглянулась на него, глаза его светились ей навстречу. Она задала себе урок на чулке и сказала себе, что до тех пор она не оглянется, пока не кончит его.

[¶26] Soon he really shut his eyes and fell asleep. He did not sleep long and suddenly awoke with a start and in a cold perspiration.

> Russian: Действительно, скоро после этого он закрыл глаза и заснул. Он спал недолго и вдруг в холодном поту тревожно проснулся.

[¶27] As he fell asleep he had still been thinking of the subject that now always occupied his mind—about life and death, and chiefly about death. He felt himself nearer to it.

> Russian: Засыпая он думал всё о том же, о чем он думал всё это время — о жизни и смерти. И больше о смерти. Он чувствовал себя ближе к ней.

[¶28] “Love? What is love?” he thought.

> Russian: «Любовь? Чтó такое любовь?» думал он.

[¶29] “Love hinders death. Love is life. All, everything that I understand, I understand only because I love. Everything is, everything exists, only because I love. Everything is united by it alone. Love is God, and to die means that I, a particle of love, shall return to the general and eternal source.” These thoughts seemed to him comforting. But they were only thoughts. Something was lacking in them, they were not clear, they were too one-sidedly personal and brain-spun. And there was the former agitation and obscurity. He fell asleep.

> Russian: «Любовь мешает смерти. Любовь есть жизнь. Всё, всё, чтò я понимаю, я понимаю только потому, что люблю. Всё есть, всё существует только потому, что я люблю. Всё связано одною ею. Любовь есть Бог, и умереть, — значит мне, частице любви, вернуться к общему и вечному источнику». Мысли эти показались ему утешительны. Но это были только мысли. Чего-то не доставало в них, что-то было односторонне-личное, умственное — не было очевидности. И было то же беспокойство и неясность. Он заснул.

[¶30] He dreamed that he was lying in the room he really was in, but that he was quite well and unwounded. Many various, indifferent, and insignificant people appeared before him. He talked to them and discussed something trivial. They were preparing to go away somewhere. Prince Andrew dimly realized that all this was trivial and that he had more important cares, but he continued to speak, surprising them by empty witticisms. Gradually, unnoticed, all these persons began to disappear and a single question, that of the closed door, superseded all else. He rose and went to the door to bolt and lock it. Everything depended on whether he was, or was not, in time to lock it. He went, and tried to hurry, but his legs refused to move and he knew he would not be in time to lock the door though he painfully strained all his powers. He was seized by an agonizing fear. And that fear was the fear of death. It stood behind the door. But just when he was clumsily creeping toward the door, that dreadful something on the other side was already pressing against it and forcing its way in. Something not human—death—was breaking in through that door, and had to be kept out. He seized the door, making a final effort to hold it back—to lock it was no longer possible—but his efforts were weak and clumsy and the door, pushed from behind by that terror, opened and closed again.

> Russian: Он видел во сне, что он лежит в той же комнате, в которой он лежал в действительности, но что он не ранен, а здоров. Много разных лиц, ничтожных, равнодушных, является перед князем Андреем. Он говорит с ними, спорит о чем-то ненужном. Они сбираются ехать куда-то. Князь. Андрей смутно припоминает, что всё это ничтожно и что у него есть другие важнейшие заботы, но продолжает говорить, удивляя их, какие-то пустые, остроумные слова. Понемногу, незаметно, все эти лица начинают исчезать, и всё заменяется одним вопросом о затворенной двери. Он встает и идет к двери, чтобы задвинуть задвижку и запереть ее. От того, что он успеет или не успеет запереть ее, зависит все. Он идет, спешит, но ноги его не двигаются, и он знает, что не успеет запереть дверь, но всё-таки болезненно напрягает все свои силы. И мучительный страх охватывает его. И этот страх есть страх смерти: за дверью стоит оно. Но в то же время, как он бессильно-неловко подползает к двери, это что-то ужасное, уже надавливая с другой стороны, ломится в нее. Что-то не человеческое — смерть — ломится в дверь, и надо удержать ее. Он ухватывается за дверь, напрягает последние усилия — запереть уже нельзя — хоть удержать ее; но силы его слабы, неловки, и надавливаемая ужасным, дверь отворяется и опять затворяется.

[¶31] Once again it pushed from outside. His last superhuman efforts were vain and both halves of the door noiselessly opened. It entered, and it was death, and Prince Andrew died.

> Russian: Еще раз оно надавило оттуда. Последние, сверхъестественные усилия тщетны, и обе половинки отворились беззвучно. Оно вошло, и оно есть смерть. И князь Андрей умер.

[¶32] But at the instant he died, Prince Andrew remembered that he was asleep, and at the very instant he died, having made an effort, he awoke.

> Russian: Но в то же мгновение как он умер, князь Андрей вспомнил, что он спит, и в то же мгновение как он умер, он, сделав над собою усилие, проснулся.

[¶33] “Yes, it was death! I died—and woke up. Yes, death is an awakening!” And all at once it grew light in his soul and the veil that had till then concealed the unknown was lifted from his spiritual vision. He felt as if powers till then confined within him had been liberated, and that strange lightness did not again leave him.

> Russian: «Да, это была смерть. Я умер — я проснулся. Да, смерть — пробуждение», вдруг просветлело в его душе, и завеса, скрывавшая до сих пор неведомое, была приподнята перед его душевным взором. Он почувствовал как бы освобождение прежде связанной в нем силы и ту странную легкость, которая с тех пор не оставляла его.

[¶34] When, waking in a cold perspiration, he moved on the divan, Natásha went up and asked him what was the matter. He did not answer and looked at her strangely, not understanding.

> Russian: Когда он, очнувшись в холодном поту, зашевелился на диване, Наташа подошла к нему и спросила, чтò с ним. Он не ответил ей и, не понимая ее, посмотрел на нее странным взглядом.

[¶35] That was what had happened to him two days before Princess Mary’s arrival. From that day, as the doctor expressed it, the wasting fever assumed a malignant character, but what the doctor said did not interest Natásha, she saw the terrible moral symptoms which to her were more convincing.

> Russian: Это-то было то, чтò случилось с ним за два дня до приезда княжны Марьи. С этого же дня, как говорил доктор, изнурительная лихорадка приняла дурной характер, но Наташа не интересовалась тем, чтò говорил доктор: она видела эти страшные, более для нее несомненные, нравственные признаки.

[¶36] From that day an awakening from life came to Prince Andrew together with his awakening from sleep. And compared to the duration of life it did not seem to him slower than an awakening from sleep compared to the duration of a dream.

> Russian: С этого дня началось для князя Андрея вместе с пробуждением от сна — пробуждение от жизни. И относительно продолжительности жизни оно не казалось ему более медленно, чем пробуждение от сна относительно продолжительности сновидения.

[¶37] There was nothing terrible or violent in this comparatively slow awakening.

> Russian: Ничего не было страшного и резкого в этом, относительно-медленном, пробуждении.

[¶38] His last days and hours passed in an ordinary and simple way. Both Princess Mary and Natásha, who did not leave him, felt this. They did not weep or shudder and during these last days they themselves felt that they were not attending on him (he was no longer there, he had left them) but on what reminded them most closely of him—his body. Both felt this so strongly that the outward and terrible side of death did not affect them and they did not feel it necessary to foment their grief. Neither in his presence nor out of it did they weep, nor did they ever talk to one another about him. They felt that they could not express in words what they understood.

> Russian: Последние дни и часы его прошли обыкновенно и просто. И княжна Марья и Наташа, не отходившие от него, чувствовали это. Они не плакали, не содрогались и, последнее время, сами чувствуя это, ходили уже не за ним (его уже не было, он ушел от них), а за самым близким воспоминанием о нем — за его телом. Чувства обеих были так сильны, что на них не действовала внешняя, страшная сторона смерти, и они не находили нужным растравлять свое горе. Они не плакали ни при нем, ни без него, но и никогда не говорили про него между собою. Они чувствовали, что не могли выразить словами того, чтò они понимали.

[¶39] They both saw that he was sinking slowly and quietly, deeper and deeper, away from them, and they both knew that this had to be so and that it was right.

> Russian: Они обе видели, как он глубже и глубже, медленно и спокойно, опускался от них куда-то туда, и обе знали, что это так должно быть, и что это хорошо.

[¶40] He confessed, and received communion: everyone came to take leave of him. When they brought his son to him, he pressed his lips to the boy’s and turned away, not because he felt it hard and sad (Princess Mary and Natásha understood that) but simply because he thought it was all that was required of him, but when they told him to bless the boy, he did what was demanded and looked round as if asking whether there was anything else he should do.

> Russian: Его исповедывали, причастили; все приходили к нему прощаться. Когда ему привели сына, он приложил к нему свои губы и отвернулся не потому, чтоб ему было тяжело и жалко (княжна Марья и Наташа понимали это), но только потому, что он полагал, что это всё, чтó от него требовали; но когда ему сказали, чтоб он благословил его, он исполнил требуемое и оглянулся, как будто спрашивая, не нужно ли еще что-нибудь сделать.

[¶41] When the last convulsions of the body, which the spirit was leaving, occurred, Princess Mary and Natásha were present.

> Russian: Когда происходили последние содрогания тела, оставляемого духом, княжна Марья и Наташа были тут.

[¶42] “Is it over?” said Princess Mary when his body had for a few minutes lain motionless, growing cold before them. Natásha went up, looked at the dead eyes, and hastened to close them. She closed them but did not kiss them, but clung to that which reminded her most nearly of him—his body.

> Russian: — Кончилось?! — сказала княжна Марья, после того как тело его уже несколько минут, неподвижно, холодея, лежало перед ними. Наташа подошла, взглянула в мертвые глаза и поспешила закрыть их. Она закрыла их и не поцеловала их, а приложилась к тому, чтò было ближайшим воспоминанием о нем.

[¶43] “Where has he gone? Where is he now?...”

> Russian: «Куда он ушел? Где он теперь...?»

[¶44] When the body, washed and dressed, lay in the coffin on a table, everyone came to take leave of him and they all wept.

> Russian: Когда одетое, обмытое тело лежало в гробу на столе, все подходили к нему прощаться и все плакали.

[¶45] Little Nicholas cried because his heart was rent by painful perplexity. The countess and Sónya cried from pity for Natásha and because he was no more. The old count cried because he felt that before long, he, too, must take the same terrible step.

> Russian: Николушка плакал от страдальческого недоумения, разрывавшего его сердце. Графиня и Соня плакали от жалости к Наташе и о том, что его нет больше. Старый граф плакал о том, что скоро, он чувствовал, и ему предстояло сделать тот же страшный шаг.

[¶46] Natásha and Princess Mary also wept now, but not because of their own personal grief; they wept with a reverent and softening emotion which had taken possession of their souls at the consciousness of the simple and solemn mystery of death that had been accomplished in their presence.

> Russian: Наташа и княжна Марья теперь тоже плакали, но они плакали не от своего личного горя; они плакали от благоговейного умиления, охватившего их души перед сознанием простого и торжественного таинства смерти, совершившегося перед ними. —————