Book Thirteen · Chapter I

Man’s mind cannot grasp the causes of events in their completeness, but the desire to find those causes is implanted in man’s soul. And without considering the multiplicity and complexity of the conditions any one of which taken separately may seem to be the cause, he snatches at the first approximation to a cause that seems to him intelligible and says: “This is the cause!” In historical events (where the actions of men are the subject of observation) the first and most primitive approximation to present itself was the will of the gods and, after that, the will of those who stood in the most prominent position—the heroes of history. But we need only penetrate to the essence of any historic event—which lies in the activity of the general mass of men who take part in it—to be convinced that the will of the historic hero does not control the actions of the mass but is itself continually controlled. It may seem to be a matter of indifference whether we understand the meaning of historical events this way or that; yet there is the same difference between a man who says that the people of the West moved on the East because Napoleon wished it and a man who says that this happened because it had to happen, as there is between those who declared that the earth was stationary and that the planets moved round it and those who admitted that they did not know what upheld the earth, but knew there were laws directing its movement and that of the other planets. There is, and can be, no cause of an historical event except the one cause of all causes. But there are laws directing events, and some of these laws are known to us while we are conscious of others we cannot comprehend. The discovery of these laws is only possible when we have quite abandoned the attempt to find the cause in the will of some one man, just as the discovery of the laws of the motion of the planets was possible only when men abandoned the conception of the fixity of the earth.

Для человеческого ума недоступна совокупность причин явлений. Но потребность отыскивать причины вложена в душу человека. И человеческий ум, не вникнувши в бесчисленность и сложность условий явлений, из которых каждое отдельно может представляться причиною, хватается за первое, самое понятное сближение и говорит: вот причина. В исторических событиях (где предметом наблюдения суть действия людей) самым первобытным сближением представляется воля богов, потом воля тех людей, которые стоят на самом видном историческом месте — исторических героев. Но стòит только вникнуть в сущность каждого исторического события, т. е. в деятельность всей массы людей, участвовавших в событии, чтобы убедиться, что воля исторического героя не только не руководит действиями масс, но сама постоянно руководима. Казалось бы, всё равно понимать значение исторического события так или иначе. Но между человеком, который говорит, что народы Запада пошли на Восток, потому что Наполеон захотел этого, и человеком, который говорит, что это совершилось, потому что должно было совершиться, существует то же различие, которое существовало между людьми, утверждавшими, что земля стоит твердо и планеты движутся вокруг нее, и теми, которые говорили, что они не знают на чем держится земля, но знают, что есть законы, управляющие движением и ее и других планет. Причин исторического события — нет и не может быть, кроме единственной причины всех причин. Но есть законы, управляющие событиями, отчасти неизвестные, отчасти нащупываемые нами. Открытие этих законов возможно только тогда, когда мы вполне отрешимся от отыскиванья причин в воле одного человека, точно так же, как открытие законов движения планет стало возможно только тогда, когда люди отрешились от представления утвержденности земли.

The historians consider that, next to the battle of Borodinó and the occupation of Moscow by the enemy and its destruction by fire, the most important episode of the war of 1812 was the movement of the Russian army from the Ryazána to the Kalúga road and to the Tarútino camp—the so-called flank march across the Krásnaya Pakhrá River. They ascribe the glory of that achievement of genius to different men and dispute as to whom the honor is due. Even foreign historians, including the French, acknowledge the genius of the Russian commanders when they speak of that flank march. But it is hard to understand why military writers, and following them others, consider this flank march to be the profound conception of some one man who saved Russia and destroyed Napoleon. In the first place it is hard to understand where the profundity and genius of this movement lay, for not much mental effort was needed to see that the best position for an army when it is not being attacked is where there are most provisions; and even a dull boy of thirteen could have guessed that the best position for an army after its retreat from Moscow in 1812 was on the Kalúga road. So it is impossible to understand by what reasoning the historians reach the conclusion that this maneuver was a profound one. And it is even more difficult to understand just why they think that this maneuver was calculated to save Russia and destroy the French; for this flank march, had it been preceded, accompanied, or followed by other circumstances, might have proved ruinous to the Russians and salutary for the French. If the position of the Russian army really began to improve from the time of that march, it does not at all follow that the march was the cause of it.

После Бородинского сражения, занятия неприятелем Москвы и сожжения ее, важнейшим эпизодом войны 1812 года историки признают движение русской армии с Рязанской на Калужскую дорогу и к Тарутинскому лагерю — так называемый фланговый марш за Красною Пахрой. Историки приписывают славу этого гениального подвига различным лицам и спорят о том, кому собственно она принадлежит. Даже иностранные, даже французские историки признают гениальность русских полководцев, говоря об этом фланговом марше. Но почему военные писатели, а за ними и все, полагают, что этот фланговый марш есть весьма глубокомысленное изобретение какого-нибудь одного лица, спасшее Россию и погубившее Наполеона, — весьма трудно понять. Во-первых, трудно понять, в чем состоит глубокомыслие и гениальность этого движения; ибо для того, чтобы догадаться, что самое лучшее положение армии (когда ее не атакуют) находиться там, где больше продовольствия, не нужно большого умственного напряжения. И каждый, даже глупый тринадцатилетний мальчик, без труда мог догадаться, что в 1812 году самое выгодное положение армии, после отступления от Москвы, было на Калужской дороге. Итак нельзя понять, во-первых, какими умозаключениями доходят историки до того, чтобы видеть что-то глубокомысленное в этом маневре. Во-вторых, еще труднее понять, в чем именно историки видят спасительность этого маневра для русских и пагубность его для французов; ибо фланговый марш этот, при других, предшествующих, сопутствовавших и последовавших обстоятельствах, мог быть пагубным для русского и спасительным для французского войска. Если с того времени, как совершилось это движение, положение русского войска стало улучшаться, то из этого никак не следует, чтоб это движение было тому причиною.

That flank march might not only have failed to give any advantage to the Russian army, but might in other circumstances have led to its destruction. What would have happened had Moscow not burned down? If Murat had not lost sight of the Russians? If Napoleon had not remained inactive? If the Russian army at Krásnaya Pakhrá had given battle as Bennigsen and Barclay advised? What would have happened had the French attacked the Russians while they were marching beyond the Pakhrá? What would have happened if on approaching Tarútino, Napoleon had attacked the Russians with but a tenth of the energy he had shown when he attacked them at Smolénsk? What would have happened had the French moved on Petersburg?... In any of these eventualities the flank march that brought salvation might have proved disastrous.

Этот фланговый марш не только не мог бы принести какие-нибудь выгоды, но мог бы погубить русскую армию, ежели бы при том не было совпадения других условий. Чтò бы было, если бы не сгорела Москва? Если бы Мюрат не потерял из виду русских? Если бы Наполеон не находился в бездействии? Если бы под Красною Пахрой русская армия, по совету Бенигсена и Барклая, дала бы сражение? Чтò бы было, если бы французы атаковали русских, когда они шли за Пахрой? Чтò бы было, если бы впоследствии Наполеон, подойдя к Тарутину, атаковал бы русских, хотя бы с одною десятою долей той энергии, с которою он атаковал в Смоленске? Чтò бы было, если бы французы пошли на Петербург?.. При всех этих предположениях, спасительность флангового марша могла перейти в пагубность.

The third and most incomprehensible thing is that people studying history deliberately avoid seeing that this flank march cannot be attributed to any one man, that no one ever foresaw it, and that in reality, like the retreat from Filí, it did not suggest itself to anyone in its entirety, but resulted—moment by moment, step by step, event by event—from an endless number of most diverse circumstances and was only seen in its entirety when it had been accomplished and belonged to the past.

В-третьих, и самое непонятное, состоит в том, что люди, изучающие историю, умышленно не хотят видеть того, что фланговый марш нельзя приписывать никакому одному человеку, что никто никогда его не предвидел, что маневр этот, точно так же, как и отступление в Филях, в настоящем никогда никому не представлялся в его цельности, а шаг за шагом, событие зa событием, мгновение за мгновением, вытекал из бесчисленного количества самых разнообразных условий, и только тогда представился во всей своей цельности, когда он совершился и стал прошедшим.

At the council at Filí the prevailing thought in the minds of the Russian commanders was the one naturally suggesting itself, namely, a direct retreat by the Nízhni road. In proof of this there is the fact that the majority of the council voted for such a retreat, and above all there is the well-known conversation after the council, between the commander in chief and Lanskóy, who was in charge of the commissariat department. Lanskóy informed the commander in chief that the army supplies were for the most part stored along the Oká in the Túla and Ryazán provinces, and that if they retreated on Nízhni the army would be separated from its supplies by the broad river Oká, which cannot be crossed early in winter. This was the first indication of the necessity of deviating from what had previously seemed the most natural course—a direct retreat on Nízhni-Nóvgorod. The army turned more to the south, along the Ryazán road and nearer to its supplies. Subsequently the inactivity of the French (who even lost sight of the Russian army), concern for the safety of the arsenal at Túla, and especially the advantages of drawing nearer to its supplies caused the army to turn still further south to the Túla road. Having crossed over, by a forced march, to the Túla road beyond the Pakhrá, the Russian commanders intended to remain at Podólsk and had no thought of the Tarútino position; but innumerable circumstances and the reappearance of French troops who had for a time lost touch with the Russians, and projects of giving battle, and above all the abundance of provisions in Kalúga province, obliged our army to turn still more to the south and to cross from the Túla to the Kalúga road and go to Tarútino, which was between the roads along which those supplies lay. Just as it is impossible to say when it was decided to abandon Moscow, so it is impossible to say precisely when, or by whom, it was decided to move to Tarútino. Only when the army had got there, as the result of innumerable and varying forces, did people begin to assure themselves that they had desired this movement and long ago foreseen its result.

На совете в Филях, у русского начальства преобладающею мыслью было само собой разумевшееся отступление по прямому направлению назад, т. е. по Нижегородской дороге. Доказательствами тому служит то, что большинство голосов на совете было подано в этом смысле и, главное, известный разговор после совета главнокомандующего с Ланским, заведывавшим провиантскою частью. Ланской донес главнокомандующему, что продовольствие для армии собрано преимущественно по Оке, в Тульской и Калужской губерниях, и что в случае отступления на Нижний, запасы провианта будут отделены от армии большою рекою Окой, через которую перевоз в первозимье бывает невозможен. Это был первый признак необходимости уклонения от прежде представлявшегося самым естественным прямого направления на Нижний. Армия подержалась южнее, по Рязанской дороге, и ближе к запасам. Впоследствии бездействие французов, потерявших даже из виду русскую армию, заботы о защите Тульского завода и, главное, выгоды приближения к своим запасам, заставили армию отклониться еще южнее, на Тульскую дорогу. Перейдя отчаянным движением за Пахрой на Тульскую дорогу, военачальники русской армии думали оставаться у Подольска, и не было мысли о Тарутинской позиции; но бесчисленное количество обстоятельств и появление опять французских войск, прежде потерявших из виду русских, и проекты сражения и, главное, обилие провианта в Калуге заставили нашу армию еще более отклониться к югу и перейти в середину путей своего продовольствия, с Тульской на Калужскую дорогу, к Тарутину. Точно так же, как нельзя отвечать на тот вопрос, когда оставлена была Москва, нельзя отвечать и на то, когда именно и кем решено было перейти к Тарутину. Только тогда, когда войска пришли уже к Тарутину вследствие бесчисленных, диференциальных сил, тогда только стали люди уверять себя, что они этого хотели и давно это предвидели.