But strange to say, all these measures, efforts, and plans—which were not at all worse than others issued in similar circumstances—did not affect the essence of the matter but, like the hands of a clock detached from the mechanism, swung about in an arbitrary and aimless way without engaging the cogwheels.
Но странное дело, все эти распоряжения, заботы и планы, бывшие вовсе не хуже других издаваемых в подобных же случаях, не затрогивали сущности дела, а как стрелки циферблата в часах, отделенного от механизма, вертелись произвольно и бесцельно, не захватывая колес.
With reference to the military side—the plan of campaign—that work of genius of which Thiers remarks that, “His genius never devised anything more profound, more skillful, or more admirable,” and enters into a polemic with M. Fain to prove that this work of genius must be referred not to the fourth but to the fifteenth of October—that plan never was or could be executed, for it was quite out of touch with the facts of the case. The fortifying of the Krémlin, for which la Mosquée (as Napoleon termed the church of Basil the Beatified) was to have been razed to the ground, proved quite useless. The mining of the Krémlin only helped toward fulfilling Napoleon’s wish that it should be blown up when he left Moscow—as a child wants the floor on which he has hurt himself to be beaten. The pursuit of the Russian army, about which Napoleon was so concerned, produced an unheard-of result. The French generals lost touch with the Russian army of sixty thousand men, and according to Thiers it was only eventually found, like a lost pin, by the skill—and apparently the genius—of Murat.
В военном отношении, гениальный план кампании, про который Тьер говорит: que son génie n’avait jamais rien imaginé de plus profond, de plus habile et de plus admirable и относительно которого Тьер, вступая в полемику с г-м Феном, доказывает, что составление этого гениального плана должно быть отнесено не к 4-му, а к 15-му октября, план этот никогда не был и не мог быть исполнен, потому что ничего не имел близкого к действительности. Укрепление Кремля, для которого надо было срыть la Mosquée (так Наполеон назвал церковь Василия Блаженного), оказалось совершенно бесполезным. Подведение мин под Кремль только содействовало исполнению желания императора при выходе из Москвы, чтобы Кремль был взорван, т. е. чтобы был побит тот пол, о который убился ребенок. Преследование русской армии, которое так озабочивало Наполеона, представило неслыханное явление. Французские военачальники потеряли 60-ти тысячную русскую армию, и только, по словам Тьера, искусству и кажется тоже гениальности Мюрата удалось найти, как булавку, эту 60-ти тысячную русскую армию.
With reference to diplomacy, all Napoleon’s arguments as to his magnanimity and justice, both to Tutólmin and to Yákovlev (whose chief concern was to obtain a greatcoat and a conveyance), proved useless; Alexander did not receive these envoys and did not reply to their embassage.
В дипломатическом отношении, все доводы Наполеона о своем великодушии и справедливости, и перед Тутолминым, и перед Яковлевым, озабоченным преимущественно приобретением шинели и повозки, оказались бесполезны: Александр не принял этих послов и не отвечал на их посольство.
With regard to legal matters, after the execution of the supposed incendiaries the rest of Moscow burned down.
В отношении юридическом, после казни мнимых поджигателей, сгорела другая половина Москвы.
With regard to administrative matters, the establishment of a municipality did not stop the robberies and was only of use to certain people who formed part of that municipality and under pretext of preserving order looted Moscow or saved their own property from being looted.
В отношении административном, учреждение муниципалитета не остановило грабежа и принесло только пользу некоторым лицам, участвовавшим в этом муниципалитете и, под предлогом соблюдения порядка, грабившим Москву или сохранившим свое от грабежа.
With regard to religion, as to which in Egypt matters had so easily been settled by Napoleon’s visit to a mosque, no results were achieved. Two or three priests who were found in Moscow did try to carry out Napoleon’s wish, but one of them was slapped in the face by a French soldier while conducting service, and a French official reported of another that: “The priest whom I found and invited to say Mass cleaned and locked up the church. That night the doors were again broken open, the padlocks smashed, the books mutilated, and other disorders perpetrated.”
В отношении религиозном, дело так легко устроенное в Египте посредством посещения мечети, здесь не принесло никаких результатов. Два или три священника, найденные в Москве, попробовали исполнить волю Наполеона, но одного из них по щекам прибил французский солдат во время службы, а про другого доносил следующее французский чиновник: Le prêtre, que j’avais découvert et invité à recommencer à dire la messe, a nettoyé et fermé l’égise. Cette nuit on est venu de nouveau enfoncer les portes, casser les cadenas, déchirer les livres et commettre d’autres désordres.
With reference to commerce, the proclamation to industrious workmen and to peasants evoked no response. There were no industrious workmen, and the peasants caught the commissaries who ventured too far out of town with the proclamation and killed them.
В торговом отношении, на провозглашение трудолюбивым ремесленникам и всем крестьянам не последовало никакого ответа. Трудолюбивых ремесленников не было, а крестьяне ловили тех комиссаров, которые слишком далеко заезжали с этим провозглашением, и убивали их.
As to the theaters for the entertainment of the people and the troops, these did not meet with success either. The theaters set up in the Krémlin and in Posnyákov’s house were closed again at once because the actors and actresses were robbed.
В отношении увеселений народа и войска театрами, дело точно так же не удалось. Учрежденные в Кремле и в доме Познякова театры тотчас же закрылись, потому, что актрисы и актеры были ограблены.
Even philanthropy did not have the desired effect. The genuine as well as the false paper money which flooded Moscow lost its value. The French, collecting booty, cared only for gold. Not only was the paper money valueless which Napoleon so graciously distributed to the unfortunate, but even silver lost its value in relation to gold.
Благотворительность, и та не принесла желаемых результатов. Фальшивые и не фальшивые ассигнации наполняли Москву, и не имели цены. Для французов, собиравших добычу, нужно было только золото. Не только фальшивые ассигнации, которые Наполеон так милостиво раздавал несчастным, не имели цены, но и серебро отдавалось ниже своей стоимости за золото.
But the most amazing example of the ineffectiveness of the orders given by the authorities at that time was Napoleon’s attempt to stop the looting and re-establish discipline.
Но самое поразительное явление недействительности высших распоряжений в то время, было старание Наполеона остановить грабежи и восстановить дисциплину.
This is what the army authorities were reporting:
Вот что доносили чины армии.
“Looting continues in the city despite the decrees against it. Order is not yet restored and not a single merchant is carrying on trade in a lawful manner. The sutlers alone venture to trade, and they sell stolen goods.”
«Грабежи продолжаются в городе, несмотря на повеление прекратить их. Порядок еще не восстановлен, и нет ни одного купца, отправляющего торговлю законным образом. Только маркитанты позволяют себе продавать, да и то награбленные вещи.
“The neighborhood of my ward continues to be pillaged by soldiers of the 3rd Corps who, not satisfied with taking from the unfortunate inhabitants hiding in the cellars the little they have left, even have the ferocity to wound them with their sabers, as I have repeatedly witnessed.”
«La partie de mon arrondissement continue à être en proie au pillage des soldats du 3 corps, qui, non contents d’arracher aux malheureux réfugiés dans des souterrains le peu qui leur reste, ont même la réfocité de les blesser à coups de sabre, comme j’en ai vu plusieurs exemples».
“Nothing new, except that the soldiers are robbing and pillaging—October 9.”
«Rien de nouveau outre que les soldats se permettent de voler et de piller. Le 9 octobre».
“Robbery and pillaging continue. There is a band of thieves in our district who ought to be arrested by a strong force—October 11.”
«Le vol et le pillage continuent. Il y a une bande de voleurs dans notre district qu’il faudra faire arrêter par de fortes gardes: Le 11 octobre».
“The Emperor is extremely displeased that despite the strict orders to stop pillage, parties of marauding Guards are continually seen returning to the Krémlin. Among the Old Guard disorder and pillage were renewed more violently than ever yesterday evening, last night, and today. The Emperor sees with regret that the picked soldiers appointed to guard his person, who should set an example of discipline, carry disobedience to such a point that they break into the cellars and stores containing army supplies. Others have disgraced themselves to the extent of disobeying sentinels and officers, and have abused and beaten them.”
«Император чрезвычайно недоволен, что, несмотря на строгие повеления остановить грабеж, только и видны отряды гвардейских мародеров, возвращающиеся в Кремль. В старой гвардии беспорядки и грабеж сильнее, нежели когда-либо, возобновились вчера, в последнюю ночь и сегодня. С соболезнованием видит император, что отборные солдаты, назначенные охранять его особу, долженствующие подавать пример подчиненности, до такой степени простирают ослушание, что разбивают погреба и магазины, заготовленные для армии. Другие унизились до того, что не слушали часовых и караульных офицеров, ругали их и били».
“The Grand Marshal of the palace,” wrote the governor, “complains bitterly that in spite of repeated orders, the soldiers continue to commit nuisances in all the courtyards and even under the very windows of the Emperor.”
«Le grand maréchal du palais se plaint vivement», писал губернатор «que malgré les défenses réiterées, les soldats continuent à faire leurs besoins dans toutes les cours et même jusque sous les fenêtres de l’Empereur».
That army, like a herd of cattle run wild and trampling underfoot the provender which might have saved it from starvation, disintegrated and perished with each additional day it remained in Moscow. But it did not go away.
Войско это, как распущенное стадо, топча под ногами тот корм, который мог бы спасти его от голодной смерти, распадалось и гибло с каждым днем лишнего пребывания в Москве. Но оно не двигалось.
It began to run away only when suddenly seized by a panic caused by the capture of transport trains on the Smolénsk road, and by the battle of Tarútino. The news of that battle of Tarútino, unexpectedly received by Napoleon at a review, evoked in him a desire to punish the Russians (Thiers says), and he issued the order for departure which the whole army was demanding.
Оно побежало только тогда, когда его вдруг охватил панический страх, произведенный перехватами обозов по Смоленской дороге и Тарутинским сражением. Это же самое известие о Тарутинском сражении, неожиданно на смотру полученное Наполеоном, вызвало в нем желание наказать русских, как говорит Тьер, и он отдал приказание о выступлении, которого требовало всё войско.
Fleeing from Moscow the soldiers took with them everything they had stolen. Napoleon, too, carried away his own personal trésor, but on seeing the baggage trains that impeded the army, he was (Thiers says) horror-struck. And yet with his experience of war he did not order all the superfluous vehicles to be burned, as he had done with those of a certain marshal when approaching Moscow. He gazed at the calèches and carriages in which soldiers were riding and remarked that it was a very good thing, as those vehicles could be used to carry provisions, the sick, and the wounded.
Убегая из Москвы, люди этого войска захватили с собой всё, чтò было награблено. Наполеон тоже увозил с собой свой собственный trésor. Увидав обоз, загромождавший армию, Наполеон ужаснулся (как говорит Тьер). Но он, с своею опытностью войны, не велел сжечь все лишние повозки, как он это сделал с повозками маршала, подходя к Москве; он посмотрел на эти коляски и кареты, в которых ехали солдаты, и сказал, что это очень хорошо, что экипажи эти употребятся для провианта, больных и раненых.
The plight of the whole army resembled that of a wounded animal which feels it is perishing and does not know what it is doing. To study the skillful tactics and aims of Napoleon and his army from the time it entered Moscow till it was destroyed is like studying the dying leaps and shudders of a mortally wounded animal. Very often a wounded animal, hearing a rustle, rushes straight at the hunter’s gun, runs forward and back again, and hastens its own end. Napoleon, under pressure from his whole army, did the same thing. The rustle of the battle of Tarútino frightened the beast, and it rushed forward onto the hunter’s gun, reached him, turned back, and finally—like any wild beast—ran back along the most disadvantageous and dangerous path, where the old scent was familiar.
Положение всего войска было подобно положению раненого животного, чувствующего свою погибель и не знающего, чтò оно делает. Изучать искусные маневры и цели Наполеона и его войска, со времени вступления в Москву и до уничтожения этого войска, всё равно, что изучать значение предсмертных прыжков и судорог смертельно раненого животного. Очень часто раненое животное, заслышав шорох, бросается на выстрел на охотника, бежит вперед, назад и само ускоряет свой конец. То же самое делал Наполеон под давлением всего своего войска. Шорох Тарутинского сражения спугнул зверя, и он бросился вперед на выстрел, добежал до охотника, вернулся опять назад, и наконец, как всякий зверь, побежал назад, по самому невыгодному, опасному пути, но по знакомому, старому следу.
During the whole of that period Napoleon, who seems to us to have been the leader of all these movements—as the figurehead of a ship may seem to a savage to guide the vessel—acted like a child who, holding a couple of strings inside a carriage, thinks he is driving it.
Наполеон, представляющийся нам руководителем всего этого движения, (как диким фигура вырезанная на носу корабля представлялась силою руководящею корабль), Наполеон во всё это время своей деятельности был подобен ребенку, который, держась за тесемочки, привязанные внутри кареты, воображает, что он правит.