---
title: "War and Peace · Война и мир"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Louise and Aylmer Maude"
title_ru: "Война и мир"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 290 of 360
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/290/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude, War and Peace · Война и мир, section 290. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/290/"
---

# War and Peace · Война и мир

*Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude*

Russian: Война и мир, Лев Толстой

Napoleon’s Russia, four families and the question of what moves history, in Russian, English and French.

## 290. Book Thirteen · Chapter XVI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/290/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/290/#p-N

[¶0] It was a warm, dark, autumn night. It had been raining for four days. Having changed horses twice and galloped twenty miles in an hour and a half over a sticky, muddy road, Bolkhovítinov reached Litashëvka after one o’clock at night. Dismounting at a cottage on whose wattle fence hung a signboard, GENERAL STAFF, and throwing down his reins, he entered a dark passage.

> Russian: Ночь была темная, теплая, осенняя. Шел дождик уже четвертый день. Два раза переменив лошадей и в полтора часа проскакав 30 верст по грязной вязкой дороге, Болховитинов во втором часу ночи был в Леташевке. Слезши у избы, на плетневом заборе которой была вывеска: «Главный Штаб», и бросив лошадь, он вошел в темные сени.

[¶1] “The general on duty, quick! It’s very important!” said he to someone who had risen and was sniffing in the dark passage.

> Russian: — Дежурного генерала скорее! Очень важное! — проговорил он кому-то, поднимавшемуся и сопевшему в темноте сеней.

[¶2] “He has been very unwell since the evening and this is the third night he has not slept,” said the orderly pleadingly in a whisper. “You should wake the captain first.”

> Russian: — С вечера нездоровы очень были, третью ночь не спят, — заступнически прошептал денщицкий голос. — Уж вы капитана разбудите сначала.

[¶3] “But this is very important, from General Dokhtúrov,” said Bolkhovítinov, entering the open door which he had found by feeling in the dark. The orderly had gone in before him and began waking somebody. “Your honor, your honor! A courier.” “What? What’s that? From whom?” came a sleepy voice.

> Russian: — Очень важное, от генерала Дохтурова, — сказал Болховитинов, входя в ощупанную им растворенную дверь. Денщик прошел вперед его и стал будить кого-то. — Ваше благородие, ваше благородие — кульер. — Чтò, чтò? от кого? — проговорил чей-то сонный голос.

[¶4] “From Dokhtúrov and from Alexéy Petróvich. Napoleon is at Formínsk,” said Bolkhovítinov, unable to see in the dark who was speaking but guessing by the voice that it was not Konovnítsyn.

> Russian: — От Дохтурова и от Алексея Петровича. Наполеон в Фоминском, — сказал Болховитинов, не видя в темноте того, кто спрашивал его, но по звуку голоса предполагая, что это был не Коновницын.

[¶5] The man who had wakened yawned and stretched himself.

> Russian: Разбуженный человек зевал и тянулся.

[¶6] “I don’t like waking him,” he said, fumbling for something. “He is very ill. Perhaps this is only a rumor.”

> Russian: — Будить-то мне его не хочется, — сказал он, ощупывая что-то. — Больнешенек! Может так, слухи.

[¶7] “Here is the dispatch,” said Bolkhovítinov. “My orders are to give it at once to the general on duty.”

> Russian: — Вот донесение, — сказал Болховитинов: — велено сейчас же передать дежурному генералу.

[¶8] “Wait a moment, I’ll light a candle. You damned rascal, where do you always hide it?” said the voice of the man who was stretching himself, to the orderly. (This was Shcherbínin, Konovnítsyn’s adjutant.) “I’ve found it, I’ve found it!” he added.

> Russian: — Постойте, огня зажгу. Куда ты, проклятый, всегда засунешь? — обращаясь к денщику, сказал тянувшийся человек. Это был Щербинин, адъютант Коновницына. — Нашел, нашел, — прибавил он.

[¶9] The orderly was striking a light and Shcherbínin was fumbling for something on the candlestick.

> Russian: Денщик рубил огонь, Щербинин ощупывал подсвечник.

[¶10] “Oh, the nasty beasts!” said he with disgust.

> Russian: — Ах, мерзкие, — с отвращением сказал он.

[¶11] By the light of the sparks Bolkhovítinov saw Shcherbínin’s youthful face as he held the candle, and the face of another man who was still asleep. This was Konovnítsyn.

> Russian: При свете искр Болховитинов увидел молодое лицо Щербинина со свечей и в переднем углу еще спящего человека. Это был Коновницын.

[¶12] When the flame of the sulphur splinters kindled by the tinder burned up, first blue and then red, Shcherbínin lit the tallow candle, from the candlestick of which the cockroaches that had been gnawing it were running away, and looked at the messenger. Bolkhovítinov was bespattered all over with mud and had smeared his face by wiping it with his sleeve.

> Russian: Когда сначала синим и потом красным пламенем загорелись серники о трут, Щербинин зажег сальную свечку, с подсвечника которой побежали обгладывавшие ее прусаки, и осмотрел вестника. Болховитинов был весь в грязи и, рукавом обтираясь, размазывал себе лицо.

[¶13] “Who gave the report?” inquired Shcherbínin, taking the envelope.

> Russian: — Да кто доносит? — сказал Щербинин, взяв конверт.

[¶14] “The news is reliable,” said Bolkhovítinov. “Prisoners, Cossacks, and the scouts all say the same thing.”

> Russian: — Известие верное, — сказал Болховитинов. — И пленные, и казаки, и лазутчики, все единогласно показывают одно и то же.

[¶15] “There’s nothing to be done, we’ll have to wake him,” said Shcherbínin, rising and going up to the man in the nightcap who lay covered by a greatcoat. “Peter Petróvich!” said he. (Konovnítsyn did not stir.) “To the General Staff!” he said with a smile, knowing that those words would be sure to arouse him. And in fact the head in the nightcap was lifted at once. On Konovnítsyn’s handsome, resolute face with cheeks flushed by fever, there still remained for an instant a faraway dreamy expression remote from present affairs, but then he suddenly started and his face assumed its habitual calm and firm appearance.

> Russian: — Нечего делать, надо будить, — сказал Щербинин, вставая и подходя к человеку в ночном колпаке, укрытому шинелью; — Петр Петрович! — проговорил он. Коновницын не шевелился. — В главный штаб! — проговорил он улыбнувшись, зная, что эти слова наверное разбудят его. И действительно, голова в ночном колпаке поднялась тотчас же. На красивом, твердом лице Коновницына с лихорадочно-воспаленными щеками, на мгновение оставалось еще выражение далеких от настоящего положения мечтаний сна, но потом вдруг он вздрогнул: лицо это приняло обычно-спокойное и твердое выражение.

[¶16] “Well, what is it? From whom?” he asked immediately but without hurry, blinking at the light. While listening to the officer’s report Konovnítsyn broke the seal and read the dispatch. Hardly had he done so before he lowered his legs in their woolen stockings to the earthen floor and began putting on his boots. Then he took off his nightcap, combed his hair over his temples, and donned his cap.

> Russian: — Ну чтò такое? От кого? — неторопливо, но тотчас же спросил он, мигая от света. Слушая донесение офицера, Коновницын распечатал и прочел. Едва прочтя, он опустил ноги в шерстяных чулках на земляной пол и стал обуваться. Потом снял колпак и, причесав виски, надел фуражку.

[¶17] “Did you get here quickly? Let us go to his Highness.”

> Russian: — Ты скоро доехал? Пойдем к светлейшему.

[¶18] Konovnítsyn had understood at once that the news brought was of great importance and that no time must be lost. He did not consider or ask himself whether the news was good or bad. That did not interest him. He regarded the whole business of the war not with his intelligence or his reason but by something else. There was within him a deep unexpressed conviction that all would be well, but that one must not trust to this and still less speak about it, but must only attend to one’s own work. And he did his work, giving his whole strength to the task.

> Russian: Коновницын тотчас понял, что привезенное известие имело большую важность, и что нельзя медлить. Хорошо ли, дурно ли это было, он не думал и не спрашивал себя. Его это не интересовало. На всё дело войны он смотрел не умом, не рассуждением, а чем-то другим. В душе его было глубокое, не высказанное убеждение, что всё будет хорошо; но что этому верить не надо, и тем более не надо говорить этого, а надо делать только свое дело. И это свое дело он делал, отдавая ему все свои силы.

[¶19] Peter Petróvich Konovnítsyn, like Dokhtúrov, seems to have been included merely for propriety’s sake in the list of the so-called heroes of 1812—the Barclays, Raévskis, Ermólovs, Plátovs, and Milorádoviches. Like Dokhtúrov he had the reputation of being a man of very limited capacity and information, and like Dokhtúrov he never made plans of battle but was always found where the situation was most difficult. Since his appointment as general on duty he had always slept with his door open, giving orders that every messenger should be allowed to wake him up. In battle he was always under fire, so that Kutúzov reproved him for it and feared to send him to the front, and like Dokhtúrov he was one of those unnoticed cogwheels that, without clatter or noise, constitute the most essential part of the machine.

> Russian: Петр Петрович Коновницын, так же, как и Дохтуров, только как бы из приличия внесенный в список так называемых героев 12-го года — Барклаев, Раевских, Ермоловых, Платовых, Милорадовичей, так же, как и Дохтуров, пользовался репутацией человека весьма ограниченных способностей и сведений, и так же, как и Дохтуров, Коновницын никогда не делал проектов сражений, но всегда находился там, где было труднее всего; спал всегда с раскрытою дверью с тех пор, как был назначен дежурным генералом, приказывая каждому посланному будить себя, всегда во время сраженья был под огнем, так что Кутузов упрекал его за то и боялся посылать, и был так же, как и Дохтуров, одною из тех незаметных шестерен, которые, не треща и не шумя, составляют самую существенную часть машины.

[¶20] Coming out of the hut into the damp, dark night Konovnítsyn frowned—partly from an increased pain in his head and partly at the unpleasant thought that occurred to him, of how all that nest of influential men on the staff would be stirred up by this news, especially Bennigsen, who ever since Tarútino had been at daggers drawn with Kutúzov; and how they would make suggestions, quarrel, issue orders, and rescind them. And this premonition was disagreeable to him though he knew it could not be helped.

> Russian: Выходя из избы в сырую, темную ночь, Коновницын нахмурился частью от головной усилившейся боли, частью от неприятной, пришедшей ему в голову мысли о том, как теперь взволнуется всё это гнездо штабных, влиятельных людей, при этом известии, в особенности Бенигсен, после Тарутина бывший на ножах с Кутузовым; как будут предлагать, спорить, приказывать, отменять. И это предчувствие неприятно ему было, хотя он и знал, что без этого нельзя.

[¶21] And in fact Toll, to whom he went to communicate the news, immediately began to expound his plans to a general sharing his quarters, until Konovnítsyn, who listened in weary silence, reminded him that they must go to see his Highness.

> Russian: Действительно, Толь, к которому он зашел сообщить новое известие, тотчас же стал излагать свои соображения генералу, жившему с ним, и Коновницын молча и устало слушавший, напомнил ему, что надо итти к светлейшему.