---
title: "War and Peace · Война и мир"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Louise and Aylmer Maude"
title_ru: "Война и мир"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 291 of 360
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/291/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude, War and Peace · Война и мир, section 291. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/291/"
---

# War and Peace · Война и мир

*Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude*

Russian: Война и мир, Лев Толстой

Napoleon’s Russia, four families and the question of what moves history, in Russian, English and French.

## 291. Book Thirteen · Chapter XVII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/291/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/291/#p-N

[¶0] Kutúzov like all old people did not sleep much at night. He often fell asleep unexpectedly in the daytime, but at night, lying on his bed without undressing, he generally remained awake thinking.

> Russian: Кутузов, как и все старые люди, мало сыпал по ночам. Он днем часто неожиданно задремывал; но ночью он, лежа не раздетый на своей постеле, большею частию не спал и думал.

[¶1] So he lay now on his bed, supporting his large, heavy, scarred head on his plump hand, with his one eye open, meditating and peering into the darkness.

> Russian: Так он лежал и теперь на своей кровати, облокотив тяжелую, большую, изуродованную голову на пухлую руку и думал, открытым одним глазом присматриваясь к темноте.

[¶2] Since Bennigsen, who corresponded with the Emperor and had more influence than anyone else on the staff, had begun to avoid him, Kutúzov was more at ease as to the possibility of himself and his troops being obliged to take part in useless aggressive movements. The lesson of the Tarútino battle and of the day before it, which Kutúzov remembered with pain, must, he thought, have some effect on others too.

> Russian: С тех пор как Бенигсен, переписывавшийся с государем и имевший более всех силы в штабе, избегал его, Кутузов был спокойнее в том отношении, что его с войсками не заставят опять участвовать в бесполезных наступательных действиях. Урок Тарутинского сражения и кануна его, болезненно памятный Кутузову, тоже должен был подействовать, думал он.

[¶3] “They must understand that we can only lose by taking the offensive. Patience and time are my warriors, my champions,” thought Kutúzov. He knew that an apple should not be plucked while it is green. It will fall of itself when ripe, but if picked unripe the apple is spoiled, the tree is harmed, and your teeth are set on edge. Like an experienced sportsman he knew that the beast was wounded, and wounded as only the whole strength of Russia could have wounded it, but whether it was mortally wounded or not was still an undecided question. Now by the fact of Lauriston and Barthélemi having been sent, and by the reports of the guerrillas, Kutúzov was almost sure that the wound was mortal. But he needed further proofs and it was necessary to wait.

> Russian: «Они должны понять, что мы только можем проиграть, действуя наступательно. Терпение и время, вот мои воины-богатыри!» думал Кутузов. Он знал, что не надо срывать яблока, пока оно зелено. Оно само упадет, когда будет зрело, а сорвешь зелено, испортишь яблоко и дерево, и сам оскомину набьешь. Он, как опытный охотник, знал, что зверь ранен, ранен так, как только могла ранить вся русская сила, но смертельно или нет, это был еще неразъясненный вопрос. Теперь, по присылкам Лористона и Бертелеми и по донесениям партизанов, Кутузов почти знал, что он ранен смертельно. Но нужны были еще доказательства, надо было ждать.

[¶4] “They want to run to see how they have wounded it. Wait and we shall see! Continual maneuvers, continual advances!” thought he. “What for? Only to distinguish themselves! As if fighting were fun. They are like children from whom one can’t get any sensible account of what has happened because they all want to show how well they can fight. But that’s not what is needed now.

> Russian: «Им хочется бежать посмотреть, как они его убили. Подождите, увидите. Всё маневры, всё наступления!» думал он. «К чему? Всё отличиться. Точно что-то веселое есть в том, чтобы драться. Они точно дети, от которых не добьешся толку, как было дело, оттого что все хотят доказать, как они умеют драться. Да не в том теперь дело».

[¶5] “And what ingenious maneuvers they all propose to me! It seems to them that when they have thought of two or three contingencies” (he remembered the general plan sent him from Petersburg) “they have foreseen everything. But the contingencies are endless.”

> Russian: «И какие искусные маневры предлагают мне все эти! Им кажется, что когда они выдумали две-три случайности (он вспомнил об общем плане из Петербурга), они выдумали их все. А им всем нет числа!»

[¶6] The undecided question as to whether the wound inflicted at Borodinó was mortal or not had hung over Kutúzov’s head for a whole month. On the one hand the French had occupied Moscow. On the other Kutúzov felt assured with all his being that the terrible blow into which he and all the Russians had put their whole strength must have been mortal. But in any case proofs were needed; he had waited a whole month for them and grew more impatient the longer he waited. Lying on his bed during those sleepless nights he did just what he reproached those younger generals for doing. He imagined all sorts of possible contingencies, just like the younger men, but with this difference, that he saw thousands of contingencies instead of two or three and based nothing on them. The longer he thought the more contingencies presented themselves. He imagined all sorts of movements of the Napoleonic army as a whole or in sections—against Petersburg, or against him, or to outflank him. He thought too of the possibility (which he feared most of all) that Napoleon might fight him with his own weapon and remain in Moscow awaiting him. Kutúzov even imagined that Napoleon’s army might turn back through Medýn and Yukhnóv, but the one thing he could not foresee was what happened—the insane, convulsive stampede of Napoleon’s army during its first eleven days after leaving Moscow: a stampede which made possible what Kutúzov had not yet even dared to think of—the complete extermination of the French. Dórokhov’s report about Broussier’s division, the guerrillas’ reports of distress in Napoleon’s army, rumors of preparations for leaving Moscow, all confirmed the supposition that the French army was beaten and preparing for flight. But these were only suppositions, which seemed important to the younger men but not to Kutúzov. With his sixty years’ experience he knew what value to attach to rumors, knew how apt people who desire anything are to group all news so that it appears to confirm what they desire, and he knew how readily in such cases they omit all that makes for the contrary. And the more he desired it the less he allowed himself to believe it. This question absorbed all his mental powers. All else was to him only life’s customary routine. To such customary routine belonged his conversations with the staff, the letters he wrote from Tarútino to Madame de Staël, the reading of novels, the distribution of awards, his correspondence with Petersburg, and so on. But the destruction of the French, which he alone foresaw, was his heart’s one desire.

> Russian: Неразрешенный вопрос о том, смертельна или не смертельна была рана, нанесенная в Бородине, уже целый месяц висел над головой Кутузова. С одной стороны французы заняли Москву. С другой стороны несомненно всем существом своим Кутузов чувствовал, что тот страшный удар, в котором он вместе со всеми русскими людьми напряг все свои силы, должен был быть смертелен. Но во всяком случае нужны были доказательства, и он ждал их уже месяц и чем дальше проходило время, тем нетерпеливее он становился. Лежа на своей постели в свои бессонные ночи, он делал то самое, чтò делала эта молодежь генералов, то самое, за чтò он упрекал их. Он придумывал все возможные случайности так же, как и молодежь, но с тою разницей только, что он ничего не основывал на этих предположениях, и что он видел их не две и три, а тысячи. Чем дальше он думал, тем больше их представлялось. Он придумывал всякого рода движения Наполеоновской армии, всей или частей ее — к Петербургу, на него, в обход его, придумывал (чего он больше всего боялся) и ту случайность, что Наполеон станет бороться против него его же оружием, что он останется в Москве, выжидая его. Кутузов придумывал даже движение Наполеоновской армии назад на Медынь и Юхнов; но одного, чего он не мог предвидеть, это того, чтò совершилось, того безумного, судорожного метания войска Наполеона в продолжение первых одиннадцати дней его выступления из Москвы, — метания, которое сделало возможным то, о чем всё-таки не смел еще тогда думать Кутузов: совершенное истребление французов. Донесения Дорохова о дивизии Брусье, известия от партизанов о бедствиях армии Наполеона, слухи о сборах к выступлению из Москвы — всё подтверждало предположение, что французская армия разбита и сбирается бежать; но это были только предположения, казавшиеся важными для молодежи, но не для Кутузова. Он с своею шестидесятилетнею опытностью знал, какой вес надо приписывать слухам, знал, как способны люди, желающие чего-нибудь, группировать все известия так, что они как будто подтверждают желаемое, и знал, как в этом случае охотно упускают всё противоречащее. И чем больше желал этого Кутузов, тем меньше он позволял себе этому верить. Вопрос этот занимал все его душевные силы. Всё остальное было для него только привычным исполнением жизни. Таким привычным исполнением и подчинением жизни были его разговоры с штабными, письма к m-me Staël, которые он писал из Тарутина, чтение романов, раздачи наград, переписка с Петербургом и т. п. Но погибель французов, предвиденная им одним, было его душевное, единственное желание.

[¶7] On the night of the eleventh of October he lay leaning on his arm and thinking of that.

> Russian: В ночь 11-го октября он лежал, облокотившись на руку, и думал об этом.

[¶8] There was a stir in the next room and he heard the steps of Toll, Konovnítsyn, and Bolkhovítinov.

> Russian: В соседней комнате зашевелилось и послышались шаги Толя, Коновницына и Болховитинова.

[¶9] “Eh, who’s there? Come in, come in! What news?” the field marshal called out to them.

> Russian: — Эй, кто там? Войдите, войди! Чтò новенького? — окликнул их фельдмаршал.

[¶10] While a footman was lighting a candle, Toll communicated the substance of the news.

> Russian: Пока лакей зажигал свечку, Толь рассказывал содержание известий.

[¶11] “Who brought it?” asked Kutúzov with a look which, when the candle was lit, struck Toll by its cold severity.

> Russian: — Кто привез? — спросил Кутузов с лицом, поразившим Толя, когда загорелась свеча, своею холодною строгостью.

[¶12] “There can be no doubt about it, your Highness.”

> Russian: — Не может быть сомнения, ваша светлость.

[¶13] “Call him in, call him here.”

> Russian: — Позови, позови его сюда!

[¶14] Kutúzov sat up with one leg hanging down from the bed and his big paunch resting against the other which was doubled under him. He screwed up his seeing eye to scrutinize the messenger more carefully, as if wishing to read in his face what preoccupied his own mind.

> Russian: Кутузов сидел, спустив одну ногу с кровати и навалившись большим животом на другую, согнутую ногу. Он щурил свой зрячий глаз, чтобы лучше рассмотреть посланного, как будто в его чертах он хотел прочесть то, чтò занимало его.

[¶15] “Tell me, tell me, friend,” said he to Bolkhovítinov in his low, aged voice, as he pulled together the shirt which gaped open on his chest, “come nearer—nearer. What news have you brought me? Eh? That Napoleon has left Moscow? Are you sure? Eh?”

> Russian: — Скажи, скажи, дружок, — сказал он Болховитинову своим тихим, старческим голосом, закрывая распахнувшуюся на груди рубашку. — Подойди, подойди поближе. Какие ты привез мне весточки? А? Наполеон из Москвы ушел? Воистину так? А?

[¶16] Bolkhovítinov gave a detailed account from the beginning of all he had been told to report.

> Russian: Болховитинов подробно доносил сначала всё то, чтò ему было приказано.

[¶17] “Speak quicker, quicker! Don’t torture me!” Kutúzov interrupted him.

> Russian: — Говори, говори скорее, не томи душу, — перебил его Кутузов.

[¶18] Bolkhovítinov told him everything and was then silent, awaiting instructions. Toll was beginning to say something but Kutúzov checked him. He tried to say something, but his face suddenly puckered and wrinkled; he waved his arm at Toll and turned to the opposite side of the room, to the corner darkened by the icons that hung there.

> Russian: Болховитинов рассказал всё и замолчал, ожидая приказания. Толь начал было говорить что-то, но Кутузов перебил его. Он хотел сказать что-то, но вдруг лицо его сщурилось, сморщилось; он, махнув рукой на Толя, повернулся в противную сторону, к красному углу избы, черневшему от образов.

[¶19] “O Lord, my Creator, Thou has heard our prayer...” said he in a tremulous voice with folded hands. “Russia is saved. I thank Thee, O Lord!” and he wept.

> Russian: — Господи, Создатель мой! Внял Ты молитве нашей... — дрожащим голосом сказал он, сложив руки. — Спасена Россия. Благодарю Тебя, Господи! И он заплакал.