During the whole of their march from Moscow no fresh orders had been issued by the French authorities concerning the party of prisoners among whom was Pierre. On the twenty-second of October that party was no longer with the same troops and baggage trains with which it had left Moscow. Half the wagons laden with hardtack that had traveled the first stages with them had been captured by Cossacks, the other half had gone on ahead. Not one of those dismounted cavalrymen who had marched in front of the prisoners was left; they had all disappeared. The artillery the prisoners had seen in front of them during the first days was now replaced by Marshal Junot’s enormous baggage train, convoyed by Westphalians. Behind the prisoners came a cavalry baggage train.
О той партии пленных, в которой был Пьер, во время всего своего движения от Москвы, не было от французского начальства никакого нового распоряжения. Партия эта, 22-го октября, находилась уже не с теми войсками и обозами, с которыми она вышла из Москвы. Половина обоза с сухарями, который шел за ними первые переходы, была отбита казаками, другая половина уехала вперед; пеших кавалеристов, которые шли впереди, не было ни одного больше; они все исчезли. Артиллерия, которая первые переходы виднелась впереди, заменилась теперь огромными обозами маршала Жюно, конвоируемого Вестфальцами. Сзади пленных ехал обоз кавалерийских вещей.
From Vyázma onwards the French army, which had till then moved in three columns, went on as a single group. The symptoms of disorder that Pierre had noticed at their first halting place after leaving Moscow had now reached the utmost limit.
От Вязьмы французские войска, прежде шедшие тремя колоннами, шли теперь одною кучей. Те признаки беспорядка, которые заметил Пьер на первом привале из Москвы, теперь дошли до последней степени.
The road along which they moved was bordered on both sides by dead horses; ragged men who had fallen behind from various regiments continually changed about, now joining the moving column, now again lagging behind it.
Дорога, по которой они шли, с обеих сторон была уложена мертвыми лошадьми; оборванные люди, отсталые от разных команд, беспрестанно переменяясь, то присоединялись, то опять отставали от шедшей колонны.
Several times during the march false alarms had been given and the soldiers of the escort had raised their muskets, fired, and run headlong, crushing one another, but had afterwards reassembled and abused each other for their causeless panic.
Несколько раз во время похода бывали фальшивые тревоги, и солдаты конвоя поднимали ружья, стреляли и бежали стремглав, давя друг друга, но потом опять собирались и бранили друг друга за напрасный страх.
These three groups traveling together—the cavalry stores, the convoy of prisoners, and Junot’s baggage train—still constituted a separate and united whole, though each of the groups was rapidly melting away.
Эти три сборища, шедшие вместе — кавалерийское депо, депо пленных и обоз Жюно, — всё еще составляли что-то отдельное и цельное, хотя и то, и другое, и третье быстро таяло.
Of the artillery baggage train which had consisted of a hundred and twenty wagons, not more than sixty now remained; the rest had been captured or left behind. Some of Junot’s wagons also had been captured or abandoned. Three wagons had been raided and robbed by stragglers from Davout’s corps. From the talk of the Germans Pierre learned that a larger guard had been allotted to that baggage train than to the prisoners, and that one of their comrades, a German soldier, had been shot by the marshal’s own order because a silver spoon belonging to the marshal had been found in his possession.
В депо, в котором было 120 повозок сначала, теперь оставалось не больше 60-ти; остальные были отбиты или брошены. Из обоза Жюно тоже было оставлено и отбито несколько повозок. Три повозки были разграблены набежавшими отсталыми солдатами из корпуса Даву. Из разговоров немцев Пьер слышал, что к этому обозу ставили караул больше, чем к пленным, и что один из их товарищей, солдат немец, был расстрелян по приказанию самого маршала, за то, что у солдата нашли серебряную ложку, принадлежавшую маршалу.
The group of prisoners had melted away most of all. Of the three hundred and thirty men who had set out from Moscow fewer than a hundred now remained. The prisoners were more burdensome to the escort than even the cavalry saddles or Junot’s baggage. They understood that the saddles and Junot’s spoon might be of some use, but that cold and hungry soldiers should have to stand and guard equally cold and hungry Russians who froze and lagged behind on the road (in which case the order was to shoot them) was not merely incomprehensible but revolting. And the escort, as if afraid, in the grievous condition they themselves were in, of giving way to the pity they felt for the prisoners and so rendering their own plight still worse, treated them with particular moroseness and severity.
Больше же всего из этих трех сборищ растаяло депо пленных. Из 330-ти человек, вышедших из Москвы, теперь оставалось меньше ста. Пленные еще более, чем седла кавалерийского депо и чем обоз Жюно, тяготили конвоирующих солдат. Седла и ложки Жюно, они понимали, что могли на что-нибудь пригодиться, но для чего было голодным и холодным солдатам стоять на карауле и стеречь таких же холодных и голодных русских, которые мерли и отставали дорогой, которых велено было пристреливать — это было не только непонятно, но и противно. И конвойные, как бы боясь в том горестном положении, в котором они сами находились, не отдаться бывшему в них чувству жалости к пленным и тем ухудшить свое положение, особенно мрачно и строго обращались с ними.
At Dorogobúzh while the soldiers of the convoy, after locking the prisoners in a stable, had gone off to pillage their own stores, several of the soldier prisoners tunneled under the wall and ran away, but were recaptured by the French and shot.
В Дорогобуже, в то время как конвойные солдаты, заперев пленных в конюшню, ушли грабить свои же магазины, несколько человек пленных солдат подкопались под стену и убежали, но были захвачены французами и расстреляны.
The arrangement adopted when they started, that the officer prisoners should be kept separate from the rest, had long since been abandoned. All who could walk went together, and after the third stage Pierre had rejoined Karatáev and the gray-blue bandy-legged dog that had chosen Karatáev for its master.
Прежний, введенный при выходе из Москвы, порядок, чтобы пленные офицеры шли отдельно от солдат, уже давно был уничтожен; все те, которые могли итти, шли вместе, и Пьер с третьего перехода уже опять соединился с Каратаевым и лиловою, кривоногою собакой, которая избрала себе хозяином Каратаева.
On the third day after leaving Moscow Karatáev again fell ill with the fever he had suffered from in the hospital in Moscow, and as he grew gradually weaker Pierre kept away from him. Pierre did not know why, but since Karatáev had begun to grow weaker it had cost him an effort to go near him. When he did so and heard the subdued moaning with which Karatáev generally lay down at the halting places, and when he smelled the odor emanating from him which was now stronger than before, Pierre moved farther away and did not think about him.
С Каратаевым, на третий день выхода из Москвы, сделалась та лихорадка, в которой он лежал в Московском гошпитале, и, по мере того как Каратаев ослабевал, Пьер отдалялся от него. Пьер не знал отчего, но с тех пор, как Каратаев стал слабеть, Пьер должен был делать усилие над собой, чтобы подойти к нему. И подходя к нему и слушая те тихие стоны, с которыми Каратаев обыкновенно на привалах ложился, и, чувствуя усилившийся теперь запах, который издавал от себя Каратаев, Пьер отходил от него подальше и не думал о нем.
While imprisoned in the shed Pierre had learned not with his intellect but with his whole being, by life itself, that man is created for happiness, that happiness is within him, in the satisfaction of simple human needs, and that all unhappiness arises not from privation but from superfluity. And now during these last three weeks of the march he had learned still another new, consolatory truth—that nothing in this world is terrible. He had learned that as there is no condition in which man can be happy and entirely free, so there is no condition in which he need be unhappy and lack freedom. He learned that suffering and freedom have their limits and that those limits are very near together; that the person in a bed of roses with one crumpled petal suffered as keenly as he now, sleeping on the bare damp earth with one side growing chilled while the other was warming; and that when he had put on tight dancing shoes he had suffered just as he did now when he walked with bare feet that were covered with sores—his footgear having long since fallen to pieces. He discovered that when he had married his wife—of his own free will as it had seemed to him—he had been no more free than now when they locked him up at night in a stable. Of all that he himself subsequently termed his sufferings, but which at the time he scarcely felt, the worst was the state of his bare, raw, and scab-covered feet. (The horseflesh was appetizing and nourishing, the saltpeter flavor of the gunpowder they used instead of salt was even pleasant; there was no great cold, it was always warm walking in the daytime, and at night there were the campfires; the lice that devoured him warmed his body.) The one thing that was at first hard to bear was his feet. After the second day’s march Pierre, having examined his feet by the campfire, thought it would be impossible to walk on them; but when everybody got up he went along, limping, and, when he had warmed up, walked without feeling the pain, though at night his feet were more terrible to look at than before. However, he did not look at them now, but thought of other things.
В плену, в балагане, Пьер узнал не умом, а всем существом своим, жизнью, что человек сотворен для счастья, что счастье в нем самом, в удовлетворении естественных, человеческих потребностей, и что всё несчастье происходит не от недостатка, а от излишка; но теперь, в эти последние три недели похода, он узнал еще новую, утешительную истину — он узнал, что на свете нет ничего страшного. Он узнал, что как нет на свете положения, в котором бы человек был счастлив и вполне свободен, так и нет положения, в котором бы он был вполне несчастлив и несвободен. Он узнал, что есть граница страданий и граница свободы и что эта граница очень близка; что тот человек, который страдал от того, что в розовой постели его завернулся один листок, точно так же страдал, как страдал он теперь, засыпая на голой, сырой земле, остужая одну сторону и согревая другую; что, когда он бывало надевал свои бальные, узкие башмаки, он точно так же страдал как и теперь, когда он шел уже совсем босой (обувь его давно растрепалась), ногами, покрытыми болячками. Он узнал, что когда он, как ему казалось, по собственной своей воле женился на своей жене, он был не более свободен, чем теперь, когда его запирали на ночь в конюшню. Из всего того, что потом и он называл страданием, но чего тогда он почти не чувствовал, главное были босые, стертые, заструпелые ноги. (Лошадиное мясо было вкусно и питательно, селитренный букет пороха, употребляемого вместо соли, был даже приятен, холода большого не было, и днем на ходу всегда бывало жарко, а ночью были костры; вши, евшие его, согревали его тело). Одно было тяжело в первое время — это ноги. Во второй день перехода, осмотрев у костра свои болячки, Пьер думал, что невозможно ступить на них; но когда все поднялись, он пошел прихрамывая и потом, когда разогрелся, пошел без боли, хотя к вечеру еще страшнее было смотреть на ноги. Но он не смотрел на них и думал о другом.
Only now did Pierre realize the full strength of life in man and the saving power he has of transferring his attention from one thing to another, which is like the safety valve of a boiler that allows superfluous steam to blow off when the pressure exceeds a certain limit.
Теперь только Пьер понял всю силу жизненности человека и спасительную силу перемещения внимания, вложенную в человека, подобную тому спасительному клапану в паровиках, который выпускает лишний пар, как только плотность его превышает известную норму.
He did not see and did not hear how they shot the prisoners who lagged behind, though more than a hundred perished in that way. He did not think of Karatáev who grew weaker every day and evidently would soon have to share that fate. Still less did Pierre think about himself. The harder his position became and the more terrible the future, the more independent of that position in which he found himself were the joyful and comforting thoughts, memories, and imaginings that came to him.
Он не видал и не слыхал, как пристреливали отсталых пленных, хотя более сотни из них уже погибли таким образом. Он не думал о Каратаеве, который слабел с каждым днем и очевидно скоро должен был подвергнуться той же участи. Еще менее Пьер думал о себе. Чем труднее становилось его положение, чем страшнее была будущность, тем независимее от того положения, в котором он находился, приходили ему радостные и успокоительные мысли, воспоминания и представления.