---
title: "War and Peace · Война и мир"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Louise and Aylmer Maude"
title_ru: "Война и мир"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 306 of 360
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/306/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude, War and Peace · Война и мир, section 306. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/306/"
---

# War and Peace · Война и мир

*Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude*

Russian: Война и мир, Лев Толстой

Napoleon’s Russia, four families and the question of what moves history, in Russian, English and French.

## 306. Book Fourteen · Chapter XIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/306/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/306/#p-N

[¶0] At midday on the twenty-second of October Pierre was going uphill along the muddy, slippery road, looking at his feet and at the roughness of the way. Occasionally he glanced at the familiar crowd around him and then again at his feet. The former and the latter were alike familiar and his own. The blue-gray bandy legged dog ran merrily along the side of the road, sometimes in proof of its agility and self-satisfaction lifting one hind leg and hopping along on three, and then again going on all four and rushing to bark at the crows that sat on the carrion. The dog was merrier and sleeker than it had been in Moscow. All around lay the flesh of different animals—from men to horses—in various stages of decomposition; and as the wolves were kept off by the passing men the dog could eat all it wanted.

> Russian: 22-го числа, в полдень, Пьер шел в гору по грязной скользкой дороге, глядя на свои ноги и на неровности пути. Изредка он взглядывал на знакомую толпу, окружающую его, и опять на свои ноги. И то, и другое было одинаково свое и знакомое ему. Лиловый, кривоногий Серый весело бежал стороной дороги, изредка, в доказательство своей ловкости и довольства, поджимая заднюю лапу и прыгая на трех и потом опять на всех четырех бросаясь с лаем на вороньев, которые сидели на падали. Серый был веселее и глаже, чем в Москве. Со всех сторон лежало мясо различных животных — от человеческого до лошадиного, в различных степенях разложения; и волков не подпускали шедшие люди, так что Серый мог наедаться сколько угодно.

[¶1] It had been raining since morning and had seemed as if at any moment it might cease and the sky clear, but after a short break it began raining harder than before. The saturated road no longer absorbed the water, which ran along the ruts in streams.

> Russian: Дождик шел с утра и казалось, что вот-вот он пройдет и на небе расчистит, как вслед за непродолжительною остановкой припускал дождик еще сильнее. Напитанная дождем дорога уже не принимала в себя воды, и ручьи текли по колеям.

[¶2] Pierre walked along, looking from side to side, counting his steps in threes, and reckoning them off on his fingers. Mentally addressing the rain, he repeated: “Now then, now then, go on! Pelt harder!”

> Russian: Пьер шел, оглядываясь по сторонам, считая шаги по три и загибал на пальцах. Обращаясь к дождю, он внутренно приговаривал: ну-ка, ну-ка еще, еще наддай.

[¶3] It seemed to him that he was thinking of nothing, but far down and deep within him his soul was occupied with something important and comforting. This something was a most subtle spiritual deduction from a conversation with Karatáev the day before.

> Russian: Ему казалось, что он ни о чем не думает; но далеко и глубоко где-то, что-то важное и утешительное думала его душа. Это что-то было тончайшее духовное извлечение из вчерашнего его разговора с Каратаевым.

[¶4] At their yesterday’s halting place, feeling chilly by a dying campfire, Pierre had got up and gone to the next one, which was burning better. There Platón Karatáev was sitting covered up—head and all—with his greatcoat as if it were a vestment, telling the soldiers in his effective and pleasant though now feeble voice a story Pierre knew. It was already past midnight, the hour when Karatáev was usually free of his fever and particularly lively. When Pierre reached the fire and heard Platón’s voice enfeebled by illness, and saw his pathetic face brightly lit up by the blaze, he felt a painful prick at his heart. His feeling of pity for this man frightened him and he wished to go away, but there was no other fire, and Pierre sat down, trying not to look at Platón.

> Russian: Вчера, на ночном привале, озябнув у потухшего огня, Пьер встал и перешел к ближайшему, лучше горящему костру. У костра, к которому он подошел, сидел Платон, укрывшись, как ризой, с головой шинелью и рассказывал солдатам, своим спорым, приятным, но слабым, болезненным голосом, знакомую Пьеру историю. Было уже за полночь. Это было то время, в которое Каратаев обыкновенно оживал от лихорадочного припадка и бывал особенно оживлен. Подойдя к костру и услыхав слабый, болезненный голос Платона, и увидав его ярко освещенное огнем жалкое лицо, Пьер почувствовал, что его что-то неприятно кольнуло в сердце. Он испугался своей жалости к этому человеку и хотел уйти, но другого костра не было, и Пьер, стараясь не глядеть на Платона, подсел к костру.

[¶5] “Well, how are you?” he asked.

> Russian: — Чтò, как твое здоровье? — спросил он.

[¶6] “How am I? If we grumble at sickness, God won’t grant us death,” replied Platón, and at once resumed the story he had begun.

> Russian: — Чтò здоровье? На болезнь плакаться — Бог смерти не даст, — сказал Каратаев, и тотчас же возвратился к начатому рассказу.

[¶7] “And so, brother,” he continued, with a smile on his pale emaciated face and a particularly happy light in his eyes, “you see, brother...”

> Russian: — ...И вот, братец ты мой, — продолжал Платон с улыбкой на худом, бледном лице, и с особенным, радостным блеском в глазах, — вот, братец ты мой...

[¶8] Pierre had long been familiar with that story. Karatáev had told it to him alone some half-dozen times and always with a specially joyful emotion. But well as he knew it, Pierre now listened to that tale as to something new, and the quiet rapture Karatáev evidently felt as he told it communicated itself also to Pierre. The story was of an old merchant who lived a good and God-fearing life with his family, and who went once to the Nízhni fair with a companion—a rich merchant.

> Russian: Пьер знал эту историю давно, Каратаев раз шесть ему одному рассказывал эту историю и всегда с особенным радостным чувством. Но как ни хорошо знал Пьер эту историю, он теперь прислушался к ней, как к чему-то новому, и тот тихий восторг, который, рассказывая, видимо испытывал Каратаев, сообщился и Пьеру. История эта была о старом купце, благообразно и богобоязненно жившем с семьей и поехавшем однажды с товарищем, богатым купцом, к Макарью.

[¶9] Having put up at an inn they both went to sleep, and next morning his companion was found robbed and with his throat cut. A bloodstained knife was found under the old merchant’s pillow. He was tried, knouted, and his nostrils having been torn off, “all in due form” as Karatáev put it, he was sent to hard labor in Siberia.

> Russian: Остановившись на постоялом дворе, оба купца заснули и на другой день товарищ купца был найден зарезанным и ограбленным. Окровавленный нож найден был под подушкой старого купца. Купца судили, наказали кнутом, и выдернув ноздри — как следует по порядку, говорил Каратаев, — сослали в каторгу.

[¶10] “And so, brother” (it was at this point that Pierre came up), “ten years or more passed by. The old man was living as a convict, submitting as he should and doing no wrong. Only he prayed to God for death. Well, one night the convicts were gathered just as we are, with the old man among them. And they began telling what each was suffering for, and how they had sinned against God. One told how he had taken a life, another had taken two, a third had set a house on fire, while another had simply been a vagrant and had done nothing. So they asked the old man: ‘What are you being punished for, Daddy?’—‘I, my dear brothers,’ said he, ‘am being punished for my own and other men’s sins. But I have not killed anyone or taken anything that was not mine, but have only helped my poorer brothers. I was a merchant, my dear brothers, and had much property. ‘And he went on to tell them all about it in due order. ‘I don’t grieve for myself,’ he says, ‘God, it seems, has chastened me. Only I am sorry for my old wife and the children,’ and the old man began to weep. Now it happened that in the group was the very man who had killed the other merchant. ‘Where did it happen, Daddy?’ he said. ‘When, and in what month?’ He asked all about it and his heart began to ache. So he comes up to the old man like this, and falls down at his feet! ‘You are perishing because of me, Daddy,’ he says. ‘It’s quite true, lads, that this man,’ he says, ‘is being tortured innocently and for nothing! I,’ he says, ‘did that deed, and I put the knife under your head while you were asleep. Forgive me, Daddy,’ he says, ‘for Christ’s sake!’”

> Russian: — «И вот, братец ты мой (на этом месте Пьер застал рассказ Каратаева), проходит тому делу годов десять или больше того. Живет старичок на каторге. Как следовает покоряется, худого не делает. Только у Бога смерти просит. — Хорошо. И соберись они, ночным делом, каторжные-то, так же вот как мы с тобой, и старичок с ними. И зашел разговор, кто за чтò страдает, в чем Богу виноват. Стали сказывать, тот душу загубил, тот две, тот поджог, тот беглый, так ни за чтò. Стали старичка спрашивать; ты за чтò, мол, дедушка, страдаешь? Я, братцы мои миленькие, говорит, за свои, да за людские грехи страдаю. А я ни душ не губил, ни чужого не брал, акромя что нищую братию оделял. Я, братцы мои миленькие, купец; и богатство большое имел. Так и так, говорит. И рассказал им, значит, как все дело было по порядку. Я, говорит, о себе не тужу. Меня, значит, Бог сыскал. Одно, говорит, мне свою старуху и деток жаль. И так-то заплакал старичок. Случись в их компании тот самый человек, значит, что купца убил. Где, говорит, дедушка, было? Когда, в каком месяце? все расспросил. Заболело у него сердце. Подходит таким манером к старичку — хлоп в ноги. За меня ты, говорит, старичок, пропадаешь. Правда истинная; безвинно напрасно, говорит, ребятушки, человек этот мучится. Я, говорит, то самое дело сделал и нож тебе под головà сонному подложил. Прости, говорит, дедушка, меня ты ради Христа».

[¶11] Karatáev paused, smiling joyously as he gazed into the fire, and he drew the logs together.

> Russian: Каратаев замолчал, радостно улыбаясь, глядя на огонь и поправил поленья.

[¶12] “And the old man said, ‘God will forgive you, we are all sinners in His sight. I suffer for my own sins,’ and he wept bitter tears. Well, and what do you think, dear friends?” Karatáev continued, his face brightening more and more with a rapturous smile as if what he now had to tell contained the chief charm and the whole meaning of his story: “What do you think, dear fellows? That murderer confessed to the authorities. ‘I have taken six lives,’ he says (he was a great sinner), ‘but what I am most sorry for is this old man. Don’t let him suffer because of me.’ So he confessed and it was all written down and the papers sent off in due form. The place was a long way off, and while they were judging, what with one thing and another, filling in the papers all in due form—the authorities I mean—time passed. The affair reached the Tsar. After a while the Tsar’s decree came: to set the merchant free and give him a compensation that had been awarded. The paper arrived and they began to look for the old man. ‘Where is the old man who has been suffering innocently and in vain? A paper has come from the Tsar!’ so they began looking for him,” here Karatáev’s lower jaw trembled, “but God had already forgiven him—he was dead! That’s how it was, dear fellows!” Karatáev concluded and sat for a long time silent, gazing before him with a smile.

> Russian: «Старичок и говорит: Бог мол тебя простит, а мы все, мол, Богу грешны, я за свои грехи страдаю. Сам заплакал горючьми слезьми. Чтò же думаешь, соколик», — всё светлее и светлее сияя восторженною улыбкой, говорил Каратаев, как будто в том, чтò он имел теперь рассказать, заключалась главная прелесть и всё значение рассказа — «чтò же думаешь, соколик, объявился этот убийца по начальству. Я, говорит, шесть душ загубил (большой злодей был), но всего мне жальче старичка этого. Пускай же он на меня не плачется. Объяснил: списали, послали бумагу как следовает. Место дальнее, пока суд да дело, пока все бумаги списали как должно, по начальствам значит. До царя доходило. Пока чтò, пришел царский указ: выпустить купца, дать ему награждения сколько там присудили. Пришла бумага, стали старичка разыскивать. Где такой старичок безвинно напрасно страдал? От царя бумага вышла. Стали искать». — Нижняя челюсть Каратаева дрогнула. — «А его уж Бог простил — помер. Так-то, соколик», закончил Каратаев и долго, молча улыбаясь, смотрел перед собой.

[¶13] And Pierre’s soul was dimly but joyfully filled not by the story itself but by its mysterious significance: by the rapturous joy that lit up Karatáev’s face as he told it, and the mystic significance of that joy.

> Russian: Не самый рассказ этот, но таинственный смысл его, та восторженная радость, которая сияла в лице Каратаева при этом рассказе, таинственное значение этой радости, это-то смутно и радостно наполняло теперь душу Пьера.