“À vos places!” * suddenly cried a voice.
— A vos places! — вдруг закричал голос.
* “To your places.” A pleasant feeling of excitement and an expectation of something joyful and solemn was aroused among the soldiers of the convoy and the prisoners. From all sides came shouts of command, and from the left came smartly dressed cavalrymen on good horses, passing the prisoners at a trot. The expression on all faces showed the tension people feel at the approach of those in authority. The prisoners thronged together and were pushed off the road. The convoy formed up.
Между пленными и конвойными произошло радостное смятение и ожидание чего-то счастливого и торжественного. Со всех сторон послышались крики команды, и с левой стороны, рысью объезжая пленных, показались кавалеристы хорошо одетые, на хороших лошадях. На всех лицах было выражение напряженности, которая бывает у людей при близости высших властей. Пленные сбились в кучу, их столкнули с дороги; конвойные построились.
“The Emperor! The Emperor! The Marshal! The Duke!” and hardly had the sleek cavalry passed, before a carriage drawn by six gray horses rattled by. Pierre caught a glimpse of a man in a three-cornered hat with a tranquil look on his handsome, plump, white face. It was one of the marshals. His eye fell on Pierre’s large and striking figure, and in the expression with which he frowned and looked away Pierre thought he detected sympathy and a desire to conceal that sympathy.
— L’Empereur! L’Empereur! Le maréchal! Le duc! — и только что проехали сытые конвойные, как прогремела карета цугом, на серых лошадях. Пьер мельком увидал спокойное, красивое, толстое и белое лицо человека в треугольной шляпе. Это был один из маршалов. Взгляд маршала обратился на крупную, заметную фигуру Пьера, и в том выражении, с которым маршал этот нахмурился и отвернул лицо, Пьеру показалось сострадание и желание скрыть его.
The general in charge of the stores galloped after the carriage with a red and frightened face, whipping up his skinny horse. Several officers formed a group and some soldiers crowded round them. Their faces all looked excited and worried.
Генерал, который вел депо, с красным, испуганным лицом, погоняя свою худую лошадь, скакал за каретой. Несколько офицеров сошлось вместе, солдаты окружили их. У всех были взволнованно-напряженные лица.
“What did he say? What did he say?” Pierre heard them ask.
— Qu’est ce qu’il a dit? Qu’est ce qu’il a dit?... слышал Пьер.
While the marshal was passing, the prisoners had huddled together in a crowd, and Pierre saw Karatáev whom he had not yet seen that morning. He sat in his short overcoat leaning against a birch tree. On his face, besides the look of joyful emotion it had worn yesterday while telling the tale of the merchant who suffered innocently, there was now an expression of quiet solemnity.
Во время проезда маршала, пленные сбились в кучу, и Пьер увидал Каратаева, которого он не видал еще в нынешнее утро. Каратаев в своей шинельке сидел, прислонившись к березе. В лице его, кроме выражения вчерашнего радостного умиления при рассказе о безвинном страдании купца, светилось еще выражение тихой торжественности.
Karatáev looked at Pierre with his kindly round eyes now filled with tears, evidently wishing him to come near that he might say something to him. But Pierre was not sufficiently sure of himself. He made as if he did not notice that look and moved hastily away.
Каратаев смотрел на Пьера своими добрыми круглыми глазами, подернутыми теперь слезою и видимо подзывал его к себе, хотел сказать что-то. Но Пьеру слишком страшно было за себя. Он сделал так, как будто не видал его взгляда, и поспешно отошел.
When the prisoners again went forward Pierre looked round. Karatáev was still sitting at the side of the road under the birch tree and two Frenchmen were talking over his head. Pierre did not look round again but went limping up the hill.
Когда пленные опять тронулись, Пьер оглянулся назад. Каратаев сидел на краю дороги, у березы; и два француза что-то говорили над ним. Пьер не оглядывался больше. Он шел, прихрамывая, в гору.
From behind, where Karatáev had been sitting, came the sound of a shot. Pierre heard it plainly, but at that moment he remembered that he had not yet finished reckoning up how many stages still remained to Smolénsk—a calculation he had begun before the marshal went by. And he again started reckoning. Two French soldiers ran past Pierre, one of whom carried a lowered and smoking gun. They both looked pale, and in the expression on their faces—one of them glanced timidly at Pierre—there was something resembling what he had seen on the face of the young soldier at the execution. Pierre looked at the soldier and remembered that, two days before, that man had burned his shirt while drying it at the fire and how they had laughed at him.
Сзади, с того места, где сидел Каратаев, послышался выстрел. Пьер слышал явственно этот выстрел, но в то же мгновение, как он услыхал его, Пьер вспомнил, что он не кончил еще начатое перед проездом маршала вычисление о том, сколько переходов оставалось до Смоленска. И он стал считать. Два французские солдата, из которых один держал в руке снятое, дымящееся ружье, пробежали мимо Пьера. Они оба были бледны и в выражении их лиц — один из них робко взглянул на Пьера — было что-то похожее на то, что он видел в молодом солдате на казни. Пьер посмотрел на солдата и вспомнил о том, как этот солдат третьего дня сжег, высушивая на костре, свою рубаху и как смеялись над ним.
Behind him, where Karatáev had been sitting, the dog began to howl. “What a stupid beast! Why is it howling?” thought Pierre.
Собака завыла сзади, с того места, где сидел Каратаев. «Экая дура, о чем она воет?» подумал Пьер.
His comrades, the prisoner soldiers walking beside him, avoided looking back at the place where the shot had been fired and the dog was howling, just as Pierre did, but there was a set look on all their faces.
Солдаты товарищи, шедшие рядом с Пьером, не оглядывались так же, как и он на то место, с которого послышался выстрел и потом вой собаки; но строгое выражение лежало на всех лицах.