---
title: "War and Peace · Война и мир"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Louise and Aylmer Maude"
title_ru: "Война и мир"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 308 of 360
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/308/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude, War and Peace · Война и мир, section 308. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/308/"
---

# War and Peace · Война и мир

*Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude*

Russian: Война и мир, Лев Толстой

Napoleon’s Russia, four families and the question of what moves history, in Russian, English and French.

## 308. Book Fourteen · Chapter XV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/308/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/308/#p-N

[¶0] The stores, the prisoners, and the marshal’s baggage train stopped at the village of Shámshevo. The men crowded together round the campfires. Pierre went up to the fire, ate some roast horseflesh, lay down with his back to the fire, and immediately fell asleep. He again slept as he had done at Mozháysk after the battle of Borodinó.

> Russian: Депо, и пленные, и обоз маршала остановились в деревне Шамшеве. Всё сбилось в кучу у костров. Пьер подошел к костру, поел жареного лошадиного мяса, лег спиной к огню и тотчас же заснул. Он спал опять тем же сном, каким он спал в Можайске после Бородина.

[¶1] Again real events mingled with dreams and again someone, he or another, gave expression to his thoughts, and even to the same thoughts that had been expressed in his dream at Mozháysk.

> Russian: Опять события действительности соединялись с сновидениями, и опять кто-то, сам ли он или кто другой, говорил ему мысли и даже те же мысли, которые ему говорились в Можайске.

[¶2] “Life is everything. Life is God. Everything changes and moves and that movement is God. And while there is life there is joy in consciousness of the divine. To love life is to love God. Harder and more blessed than all else is to love this life in one’s sufferings, in innocent sufferings.”

> Russian: «Жизнь есть всё. Жизнь есть Бог. Всё перемещается и движется, и это движение есть Бог. И пока есть жизнь, есть наслаждение самосознания Божества. Любить жизнь, любить Бога. Труднее и блаженнее всего любить эту жизнь в своих страданиях, в безвинности страданий».

[¶3] “Karatáev!” came to Pierre’s mind.

> Russian: — «Каратаев!» вспомнилось Пьеру.

[¶4] And suddenly he saw vividly before him a long-forgotten, kindly old man who had given him geography lessons in Switzerland. “Wait a bit,” said the old man, and showed Pierre a globe. This globe was alive—a vibrating ball without fixed dimensions. Its whole surface consisted of drops closely pressed together, and all these drops moved and changed places, sometimes several of them merging into one, sometimes one dividing into many. Each drop tried to spread out and occupy as much space as possible, but others striving to do the same compressed it, sometimes destroyed it, and sometimes merged with it.

> Russian: И вдруг Пьеру представился, как живой, давно забытый, кроткий старичок учитель, который в Швейцарии преподавал Пьеру географию. — «Постой», сказал старичок. И он показал Пьеру глобус. Глобус этот был живой, колеблющийся шар, не имеющий размеров. Вся поверхность шара состояла из капель, плотно сжатых между собой. И капли эти все двигались, перемещались и то сливались из нескольких в одну, то из одной разделялись на многие. Каждая капля стремилась разлиться, захватить наибольшее пространство, но другие, стремясь к тому же, сжимали ее, иногда уничтожали, иногда сливались с нею.

[¶5] “That is life,” said the old teacher.

> Russian: — Вот жизнь, — сказал старичок учитель.

[¶6] “How simple and clear it is,” thought Pierre. “How is it I did not know it before?”

> Russian: «Как это просто и ясно», подумал Пьер. «Как я мог не знать этого прежде».

[¶7] “God is in the midst, and each drop tries to expand so as to reflect Him to the greatest extent. And it grows, merges, disappears from the surface, sinks to the depths, and again emerges. There now, Karatáev has spread out and disappeared. Do you understand, my child?” said the teacher.

> Russian: — В середине Бог, и каждая капля стремится расшириться, чтобы в наибольших размерах отражать Его. И растет, сливается, и сжимается, и уничтожается на поверхности, уходит в глубину и опять всплывает. Вот он Каратаев, вот разлился и исчез. — Vous avez compris, mon enfant, — сказал учитель.

[¶8] “Do you understand, damn you?” shouted a voice, and Pierre woke up.

> Russian: — Vous avez compris, sacré nom, — закричал голос, и Пьер проснулся.

[¶9] He lifted himself and sat up. A Frenchman who had just pushed a Russian soldier away was squatting by the fire, engaged in roasting a piece of meat stuck on a ramrod. His sleeves were rolled up and his sinewy, hairy, red hands with their short fingers deftly turned the ramrod. His brown morose face with frowning brows was clearly visible by the glow of the charcoal.

> Russian: Он приподнялся и сел. У костра, присев на корточках, сидел француз, только что оттолкнувший русского солдата, и жарил надетое на шомпол мясо. Жилистые, засученные, обросшие волосами, красные руки, с короткими пальцами ловко поворачивали шомпол. Коричневое, мрачное лицо, с насупленными бровями, ясно виднелось в свете угольев.

[¶10] “It’s all the same to him,” he muttered, turning quickly to a soldier who stood behind him. “Brigand! Get away!” And twisting the ramrod he looked gloomily at Pierre, who turned away and gazed into the darkness. A prisoner, the Russian soldier the Frenchman had pushed away, was sitting near the fire patting something with his hand. Looking more closely Pierre recognized the blue-gray dog, sitting beside the soldier, wagging its tail.

> Russian: — Ça lui est bien égal, — проворчал он быстро обращаясь к солдату, стоявшему за ним... — brigand. Va! — И солдат, вертя шомпол, мрачно взглянул на Пьера. Пьер отвернулся, вглядываясь в тени. Один русский солдат пленный, тот, которого оттолкнул француз, сидел у костра и трепал по чем-то рукой. Вглядевшись ближе, Пьер узнал лиловую собаченку, которая, виляя хвостом, сидела подле солдата.

[¶11] “Ah, he’s come?” said Pierre. “And Plat—” he began, but did not finish. Suddenly and simultaneously a crowd of memories awoke in his fancy—of the look Platón had given him as he sat under the tree, of the shot heard from that spot, of the dog’s howl, of the guilty faces of the two Frenchmen as they ran past him, of the lowered and smoking gun, and of Karatáev’s absence at this halt—and he was on the point of realizing that Karatáev had been killed, but just at that instant, he knew not why, the recollection came to his mind of a summer evening he had spent with a beautiful Polish lady on the veranda of his house in Kiev. And without linking up the events of the day or drawing a conclusion from them, Pierre closed his eyes, seeing a vision of the country in summertime mingled with memories of bathing and of the liquid, vibrating globe, and he sank into water so that it closed over his head.

> Russian: — А, пришла? — сказал Пьер. — А, Пла... — начал он и не договорил. В его воображении вдруг, одновременно, связываясь между собой, возникло воспоминание о взгляде, которым смотрел на него Платон, сидя под деревом, о выстреле, слышанном на том месте, о вое собаки, о преступных лицах двух французов, пробежавших мимо его, о снятом дымящемся ружье, об отсутствии Каратаева на этом привале, и он готов уже был понять, что Каратаев убит, но в то же самое мгновенье в его душе, взявшись Бог знает откуда, возникло воспоминание о вечере, проведенном им с красавицей полькой, летом, на балконе его киевского дома. И, всё-таки не связав воспоминаний нынешнего дня и не сделав о них вывода, Пьер закрыл глаза и картина летней природы смешалась с воспоминанием о купаньи, о жидком колеблющемся шаре, и он опустился куда-то в воду, так что вода сошлась над его головой. —————

[¶12] Before sunrise he was awakened by shouts and loud and rapid firing. French soldiers were running past him.

> Russian: Перед восходом солнца его разбудили громкие, частые выстрелы и крики. Мимо Пьера пробежали французы.

[¶13] “The Cossacks!” one of them shouted, and a moment later a crowd of Russians surrounded Pierre.

> Russian: — Les cosaques! — прокричал один из них и через минуту толпа русских лиц окружила Пьера.

[¶14] For a long time he could not understand what was happening to him. All around he heard his comrades sobbing with joy.

> Russian: Долго не мог Пьер понять того, чтò с ним было. Со всех сторон он слышал вопли радости товарищей.

[¶15] “Brothers! Dear fellows! Darlings!” old soldiers exclaimed, weeping, as they embraced Cossacks and hussars. The hussars and Cossacks crowded round the prisoners; one offered them clothes, another boots, and a third bread. Pierre sobbed as he sat among them and could not utter a word. He hugged the first soldier who approached him, and kissed him, weeping.

> Russian: — Братцы! Родимые мои, голубчики! — плача кричали старые солдаты, обнимая казаков и гусар. Гусары и казаки окружали пленных и торопливо предлагали, кто платья, кто сапоги, кто хлеба. Пьер рыдал, сидя посреди их, и не мог выговорить ни слова; он обнял первого подошедшего к нему солдата и плача целовал его.

[¶16] Dólokhov stood at the gate of the ruined house, letting a crowd of disarmed Frenchmen pass by. The French, excited by all that had happened, were talking loudly among themselves, but as they passed Dólokhov who gently switched his boots with his whip and watched them with cold glassy eyes that boded no good, they became silent. On the opposite side stood Dólokhov’s Cossack, counting the prisoners and marking off each hundred with a chalk line on the gate.

> Russian: Долохов стоял у ворот разваленного дома, пропуская мимо себя толпу обезоруженных французов. Французы, взволнованные всем происшедшим, громко говорили между собой; но, когда они проходили мимо Долохова, который слегка хлестал себя по сапогам нагайкой и глядел на них своим холодным, стеклянным, ничего доброго не обещающим взглядом, говор их замолкал. С другой стороны стоял казак Долохова и считал пленных, отмечая сотни чертой мела на воротах.

[¶17] “How many?” Dólokhov asked the Cossack.

> Russian: — Сколько? — спросил Долохов у казака, считавшего пленных.

[¶18] “The second hundred,” replied the Cossack.

> Russian: — На вторую сотню, — отвечал казак.

[¶19] “Filez, filez!” * Dólokhov kept saying, having adopted this expression from the French, and when his eyes met those of the prisoners they flashed with a cruel light. * “Get along, get along!”

> Russian: — Filez, filez, — приговаривал Долохов, выучившись этому выражению у французов и, встречаясь глазами с проходившими пленными, взгляд его вспыхивал жестоким блеском.

[¶20] Denísov, bareheaded and with a gloomy face, walked behind some Cossacks who were carrying the body of Pétya Rostóv to a hole that had been dug in the garden.

> Russian: Денисов с мрачным лицом, сняв папаху, шел позади казаков, несших к вырытой в саду яме тело Пети Ростова.