---
title: "War and Peace · Война и мир"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Louise and Aylmer Maude"
title_ru: "Война и мир"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 317 of 360
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/317/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude, War and Peace · Война и мир, section 317. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/317/"
---

# War and Peace · Война и мир

*Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude*

Russian: Война и мир, Лев Толстой

Napoleon’s Russia, four families and the question of what moves history, in Russian, English and French.

## 317. Book Fifteen · Chapter V

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/317/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/317/#p-N

[¶0] In 1812 and 1813 Kutúzov was openly accused of blundering. The Emperor was dissatisfied with him. And in a history recently written by order of the Highest Authorities it is said that Kutúzov was a cunning court liar, frightened of the name of Napoleon, and that by his blunders at Krásnoe and the Berëzina he deprived the Russian army of the glory of complete victory over the French. * * History of the year 1812. The character of Kutúzov and reflections on the unsatisfactory results of the battles at Krásnoe, by Bogdánovich.

> Russian: В 12-м и 13-м годах Кутузова прямо обвиняли за ошибки. Государь был недоволен им. И в истории, написанной недавно по высочайшему повелению, сказано, что Кутузов был хитрый придворный лжец, боявшийся имени Наполеона и своими ошибками под Красным и под Березиной лишивший русские войска славы — полной победы над французами.

[¶1] Such is the fate not of great men (grands hommes) whom the Russian mind does not acknowledge, but of those rare and always solitary individuals who, discerning the will of Providence, submit their personal will to it. The hatred and contempt of the crowd punish such men for discerning the higher laws.

> Russian: Такова судьба не великих людей, не grand-homme, которых не признает русский ум, а судьба тех редких, всегда одиноких людей, которые, постигая волю Провидения, подчиняют ей свою личную волю. Ненависть и презрение толпы наказывают этих людей за прозрение высших законов.

[¶2] For Russian historians, strange and terrible to say, Napoleon—that most insignificant tool of history who never anywhere, even in exile, showed human dignity—Napoleon is the object of adulation and enthusiasm; he is grand. But Kutúzov—the man who from the beginning to the end of his activity in 1812, never once swerving by word or deed from Borodinó to Vílna, presented an example exceptional in history of self-sacrifice and a present consciousness of the future importance of what was happening—Kutúzov seems to them something indefinite and pitiful, and when speaking of him and of the year 1812 they always seem a little ashamed.

> Russian: Для русских историков (странно и страшно сказать!) Наполеон, — это ничтожнейшее орудие истории, — никогда и нигде, даже в изгнании, не выказавший человеческого достоинства,— Наполеон есть предмет восхищения и восторга; он grand. Кутузов же, тот человек, который от начала и до конца своей деятельности в 1812 году, от Бородина и до Вильны, ни разу ни одним действием, ни словом не изменяя себе, являет необычайный в истории пример самоотвержения и сознания в настоящем будущего значения события, — Кутузов представляется им чем-то неопределенным и жалким, и, говоря о Кутузове и 12-м годе, им всегда как будто немножко стыдно.

[¶3] And yet it is difficult to imagine an historical character whose activity was so unswervingly directed to a single aim; and it would be difficult to imagine any aim more worthy or more consonant with the will of the whole people. Still more difficult would it be to find an instance in history of the aim of an historical personage being so completely accomplished as that to which all Kutúzov’s efforts were directed in 1812.

> Russian: А между тем, трудно себе представить историческое лицо, деятельность которого так неизменно и постоянно была бы направлена к одной и той же цели. Трудно вообразить себе цель более достойную и более совпадающую с волею всего народа. Еще труднее найти другой пример в истории, где бы цель, которую поставило себе историческое лицо, была бы так совершенно достигнута, как та цель, к достижению которой была направлена вся деятельность Кутузова в 12-м году.

[¶4] Kutúzov never talked of “forty centuries looking down from the Pyramids,” of the sacrifices he offered for the fatherland, or of what he intended to accomplish or had accomplished; in general he said nothing about himself, adopted no pose, always appeared to be the simplest and most ordinary of men, and said the simplest and most ordinary things. He wrote letters to his daughters and to Madame de Staël, read novels, liked the society of pretty women, jested with generals, officers, and soldiers, and never contradicted those who tried to prove anything to him. When Count Rostopchín at the Yaúza bridge galloped up to Kutúzov with personal reproaches for having caused the destruction of Moscow, and said: “How was it you promised not to abandon Moscow without a battle?” Kutúzov replied: “And I shall not abandon Moscow without a battle,” though Moscow was then already abandoned. When Arakchéev, coming to him from the Emperor, said that Ermólov ought to be appointed chief of the artillery, Kutúzov replied: “Yes, I was just saying so myself,” though a moment before he had said quite the contrary. What did it matter to him—who then alone amid a senseless crowd understood the whole tremendous significance of what was happening—what did it matter to him whether Rostopchín attributed the calamities of Moscow to him or to himself? Still less could it matter to him who was appointed chief of the artillery.

> Russian: Кутузов никогда не говорил о 40 веках, которые смотрят с пирамид, о жертвах, которые он приносит отечеству, о том, чтò он намерен совершить или совершил: он вообще ничего не говорил о себе, не играл никакой роли, казался всегда самым простым и обыкновенным человеком и говорил самые простые и обыкновенные вещи. Он писал письма своим дочерям и m-me Staël, читал романы, любил общество красивых женщин, шутил с генералами, офицерами и солдатами и никогда не противоречил тем людям, которые хотели ему что-нибудь доказывать. Когда граф Растопчин на Яузском мосту подскакал к Кутузову с личными упреками о том, кто виноват в погибели Москвы, и сказал: — «как же вы обещали не оставлять Москвы, не дав сраженья?» — Кутузов отвечал: «Я и не оставлю Москвы без сражения», несмотря на то, что Москва была уже оставлена. Когда приехавший к нему от государя Аракчеев сказал, что надо бы Ермолова назначить начальником артиллерии, Кутузов отвечал: «Да, я и сам только что говорил это», — хотя он за минуту говорил совсем другое. Какое дело было ему, одному понимавшему тогда весь громадный смысл события, среди бестолковой толпы, окружавшей его, какое ему дело было до того, к себе или к нему отнесет граф Растопчин бедствие столицы? Еще менее могло занимать его то, кого назначат начальником артиллерии.

[¶5] Not merely in these cases but continually did that old man—who by experience of life had reached the conviction that thoughts and the words serving as their expression are not what move people—use quite meaningless words that happened to enter his head.

> Russian: Не только в этих случаях, но беспрестанно этот старый человек, дошедший опытом жизни до убеждения в том, что мысли и слова, служащие им выражением, не суть двигатели людей, говорил слова совершенно бессмысленные, — первые, которые ему приходили в голову.

[¶6] But that man, so heedless of his words, did not once during the whole time of his activity utter one word inconsistent with the single aim toward which he moved throughout the whole war. Obviously in spite of himself, in very diverse circumstances, he repeatedly expressed his real thoughts with the bitter conviction that he would not be understood. Beginning with the battle of Borodinó, from which time his disagreement with those about him began, he alone said that the battle of Borodinó was a victory, and repeated this both verbally and in his dispatches and reports up to the time of his death. He alone said that the loss of Moscow is not the loss of Russia. In reply to Lauriston’s proposal of peace, he said: There can be no peace, for such is the people’s will. He alone during the retreat of the French said that all our maneuvers are useless, everything is being accomplished of itself better than we could desire; that the enemy must be offered “a golden bridge”; that neither the Tarútino, the Vyázma, nor the Krásnoe battles were necessary; that we must keep some force to reach the frontier with, and that he would not sacrifice a single Russian for ten Frenchmen.

> Russian: Но этот самый человек, так пренебрегавший своими словами, ни разу во всю свою деятельность не сказал ни одного слова, которое было бы не согласно с тою единственною целью, к достижению которой он шел во время всей войны. Очевидно, невольно, с тяжелою уверенностью, что не поймут его, он неоднократно в самых разнообразных обстоятельствах высказывал свою мысль. Начиная от Бородинского сраженья, с которого начался его разлад с окружающими, он один говорил, что Бородинское сражение есть победа, и повторял это и изустно, и в рапортах, и в донесениях, до самой своей смерти. Он один сказал, что потеря Москвы не есть потеря России. Он в ответ Лористону на предложения о мире отвечал, что мира не может быть, потому что такова воля народа; он один во время отступления французов говорил, что все наши маневры не нужны, что всё сделается само собою лучше, чем мы того желаем, что неприятелю надо дать золотой мост, что ни Тарутинское, ни Вяземское, ни Красненское сражения не нужны, что с чем-нибудь надо притти на границу, что за десять французов он не отдаст одного русского.

[¶7] And this courtier, as he is described to us, who lies to Arakchéev to please the Emperor, he alone—incurring thereby the Emperor’s displeasure—said in Vílna that to carry the war beyond the frontier is useless and harmful.

> Russian: И он один, этот придворный человек, как нам изображают его, человек, который лжет Аракчееву с целью угодить государю, — он один, этот придворный человек, в Вильне, тем заслуживая немилость государя, говорит, что дальнейшая война за границей вредна и бесполезна.

[¶8] Nor do words alone prove that only he understood the meaning of the events. His actions—without the smallest deviation—were all directed to one and the same threefold end: (1) to brace all his strength for conflict with the French, (2) to defeat them, and (3) to drive them out of Russia, minimizing as far as possible the sufferings of our people and of our army.

> Russian: Но одни слова не доказали бы, что он тогда понимал значение события. Действия его — все без малейшего отступления, все направлены к одной и той же цели, состоящей в трех делах: 1) напрячь все свои силы для столкновения с французами, 2) победить их и 3) изгнать из России, облегчая, на сколько возможно, бедствия народа и войска.

[¶9] This procrastinator Kutúzov, whose motto was “Patience and Time,” this enemy of decisive action, gave battle at Borodinó, investing the preparations for it with unparalleled solemnity. This Kutúzov who before the battle of Austerlitz began said that it would be lost, he alone, in contradiction to everyone else, declared till his death that Borodinó was a victory, despite the assurance of generals that the battle was lost and despite the fact that for an army to have to retire after winning a battle was unprecedented. He alone during the whole retreat insisted that battles, which were useless then, should not be fought, and that a new war should not be begun nor the frontiers of Russia crossed.

> Russian: Он, тот медлитель Кутузов, которого девиз есть терпение и время, враг решительных действий, он дает Бородинское сражение, облекая приготовления к нему в беспримерную торжественность. Он, тот Кутузов, который в Аустерлицком сражении, прежде начала его, говорит, что оно будет проиграно, в Бородине, несмотря на уверения генералов в том, что сражение проиграно, несмотря на неслыханный в истории пример того, что после выигранного сражения войско должно отступать, он один, в противность всем, до самой смерти утверждает, что Бородинское сражение — победа. Он один во всё время отступления настаивает на том, чтобы не давать сражений, которые теперь бесполезны, не начинать новой войны и не переходить границ России.

[¶10] It is easy now to understand the significance of these events—if only we abstain from attributing to the activity of the mass aims that existed only in the heads of a dozen individuals—for the events and results now lie before us.

> Russian: Теперь понять значение события, если только не прилагать к деятельности масс целей, которые были в голове десятка людей, легко, так как всё событие с его последствиями лежит перед нами.

[¶11] But how did that old man, alone, in opposition to the general opinion, so truly discern the importance of the people’s view of the events that in all his activity he was never once untrue to it?

> Russian: Но каким образом тогда этот старый человек, один в противность мнению всех, мог угадать так верно значение народного смысла события, что ни разу во всю свою деятельность не изменил ему?

[¶12] The source of that extraordinary power of penetrating the meaning of the events then occuring lay in the national feeling which he possessed in full purity and strength.

> Russian: Источник этой необычайной силы прозрения в смысл совершающихся явлений, лежал в том народном чувстве, которое он носил в себе во всей чистоте и силе его.

[¶13] Only the recognition of the fact that he possessed this feeling caused the people in so strange a manner, contrary to the Tsar’s wish, to select him—an old man in disfavor—to be their representative in the national war. And only that feeling placed him on that highest human pedestal from which he, the commander in chief, devoted all his powers not to slaying and destroying men but to saving and showing pity on them.

> Russian: Только признание в нем этого чувства заставило народ такими странными путями его, в немилости находящегося старика, выбрать, против воли царя, в представители народной войны. И только это чувство поставило его на ту высшую человеческую высоту, с которой он, главнокомандующий, направлял все свои силы не на то, чтоб убивать и истреблять людей, а на то, чтобы спасать и жалеть их.

[¶14] That simple, modest, and therefore truly great, figure could not be cast in the false mold of a European hero—the supposed ruler of men—that history has invented.

> Russian: Простая, скромная, и потому истинно величественная фигура эта не могла улечься в ту лживую форму европейского героя, мнимо управляющего людьми, которую придумала история.

[¶15] To a lackey no man can be great, for a lackey has his own conception of greatness.

> Russian: Для лакея не может быть великого человека, потому что у лакея свое понятие о величии.