---
title: "War and Peace · Война и мир"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Louise and Aylmer Maude"
title_ru: "Война и мир"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 324 of 360
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/324/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude, War and Peace · Война и мир, section 324. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/324/"
---

# War and Peace · Война и мир

*Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude*

Russian: Война и мир, Лев Толстой

Napoleon’s Russia, four families and the question of what moves history, in Russian, English and French.

## 324. Book Fifteen · Chapter XII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/324/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/324/#p-N

[¶0] As generally happens, Pierre did not feel the full effects of the physical privation and strain he had suffered as prisoner until after they were over. After his liberation he reached Orël, and on the third day there, when preparing to go to Kiev, he fell ill and was laid up for three months. He had what the doctors termed “bilious fever.” But despite the fact that the doctors treated him, bled him, and gave him medicines to drink, he recovered.

> Russian: Пьер, как это бòльшею частью бывает, почувствовал всю тяжесть физических лишений и напряжений, испытанных в плену, только тогда, когда эти напряжения и лишения кончились. После своего освобождения из плена он приехал в Орел, и на третий день своего приезда, в то время как, он собрался в Киев, заболел и пролежал в Орле три месяца; с ним сделалась, как говорили доктора, желчная горячка. Несмотря на то, что доктора лечили его, пускали кровь и давали пить лекарства, он всё-таки выздоровел.

[¶1] Scarcely any impression was left on Pierre’s mind by all that happened to him from the time of his rescue till his illness. He remembered only the dull gray weather now rainy and now snowy, internal physical distress, and pains in his feet and side. He remembered a general impression of the misfortunes and sufferings of people and of being worried by the curiosity of officers and generals who questioned him, he also remembered his difficulty in procuring a conveyance and horses, and above all he remembered his incapacity to think and feel all that time. On the day of his rescue he had seen the body of Pétya Rostóv. That same day he had learned that Prince Andrew, after surviving the battle of Borodinó for more than a month had recently died in the Rostóvs’ house at Yaroslávl, and Denísov who told him this news also mentioned Hélène’s death, supposing that Pierre had heard of it long before. All this at the time seemed merely strange to Pierre: he felt he could not grasp its significance. Just then he was only anxious to get away as quickly as possible from places where people were killing one another, to some peaceful refuge where he could recover himself, rest, and think over all the strange new facts he had learned; but on reaching Orël he immediately fell ill. When he came to himself after his illness he saw in attendance on him two of his servants, Terénty and Váska, who had come from Moscow; and also his cousin the eldest princess, who had been living on his estate at Eléts and hearing of his rescue and illness had come to look after him.

> Russian: Всё, чтó было с Пьером со времени освобождения и до болезни, не оставило в нем почти никакого впечатления. Он помнил только серую, мрачную, то дождливую, то снежную погоду, внутреннюю физическую тоску, боль в ногах, в боку; помнил общее впечатление несчастий, страданий людей; помнил тревожившее его любопытство офицеров, генералов, расспрашивавших его, свои хлопоты о том, чтобы найти экипаж и лошадей, и главное, помнил свою неспособность мысли и чувства в то время. В день своего освобождения он видел труп Пети Ростова. В тот же день он узнал, что князь Андрей был жив более месяца после Бородинского сражения и только недавно умер в Ярославле, в доме Ростовых. В тот же день Денисов, сообщивший эту новость Пьеру, между разговором упомянул о смерти Элен, предполагая, что Пьеру это уже давно известно. Всё это Пьеру казалось тогда только странно. Он чувствовал, что не может понять значения всех этих известий. Он тогда торопился только поскорее уехать из этих мест, где люди убивали друг друга, в какое-нибудь тихое убежище и там опомниться, отдохнуть и обдумать всё то странное и новое, чтó он узнал за это время. Но как только он приехал в Орел, он заболел. Проснувшись от своей болезни, Пьер увидал вокруг себя своих двух людей, приехавших из Москвы, — Терентия и Ваську, и старшую княжну, которая, живя в Ельце, в имении Пьера, и узнав о его освобождении и болезни, приехала к нему, чтобы ходить за ним.

[¶2] It was only gradually during his convalescence that Pierre lost the impressions he had become accustomed to during the last few months and got used to the idea that no one would oblige him to go anywhere tomorrow, that no one would deprive him of his warm bed, and that he would be sure to get his dinner, tea, and supper. But for a long time in his dreams he still saw himself in the conditions of captivity. In the same way little by little he came to understand the news he had been told after his rescue, about the death of Prince Andrew, the death of his wife, and the destruction of the French.

> Russian: Во время своего выздоровления, Пьер только понемногу отвыкал от сделавшихся привычными ему впечатлений последних месяцев, и привыкал к тому, что его никто никуда не погонит завтра, что теплую постель его никто не отнимет и что у него наверное будет обед, и чай, и ужин. Но во сне он еще долго видел себя всё в тех же условиях плена. Так же понемногу Пьер понимал те новости, которые он узнал после своего выхода из плена; смерть князя Андрея, смерть жены, уничтожение французов.

[¶3] A joyous feeling of freedom—that complete inalienable freedom natural to man which he had first experienced at the first halt outside Moscow—filled Pierre’s soul during his convalescence. He was surprised to find that this inner freedom, which was independent of external conditions, now had as it were an additional setting of external liberty. He was alone in a strange town, without acquaintances. No one demanded anything of him or sent him anywhere. He had all he wanted: the thought of his wife which had been a continual torment to him was no longer there, since she was no more.

> Russian: Радостное чувство свободы, — той полной, неотъемлемой, присущей человеку свободы, сознание которой он в первый раз испытал на первом привале, при выходе из Москвы, наполняло душу Пьера во время его выздоровления. Он удивлялся тому, что эта внутренняя свобода, независимая от внешних обстоятельств, теперь как будто с излишком, с роскошью обставлялась и внешнею свободой. Он был один в чужом городе, без знакомых. Никто от него ничего не требовал; никуда его не посылали. Всё, чтó ему хотелось, было у него; вечно мучившей его прежде мысли о жене больше не было, так как и ее уже не было.

[¶4] “Oh, how good! How splendid!” said he to himself when a cleanly laid table was moved up to him with savory beef tea, or when he lay down for the night on a soft clean bed, or when he remembered that the French had gone and that his wife was no more. “Oh, how good, how splendid!” And by old habit he asked himself the question: “Well, and what then? What am I going to do?” And he immediately gave himself the answer: “Well, I shall live. Ah, how splendid!”

> Russian: — Ах как хорошо! Как славно! — говорил он себе, когда ему подвигали чисто накрытый стол с душистым бульоном, или когда он на ночь ложился на мягкую чистую постель, или когда ему вспоминалось, что жены и французов нет больше. — Ах как хорошо, как славно! — И по старой привычке он делал себе вопрос: ну а потом чтó? чтó я буду делать? И тотчас же он отвечал себе: ничего. Буду жить. Ах как славно!

[¶5] The very question that had formerly tormented him, the thing he had continually sought to find—the aim of life—no longer existed for him now. That search for the aim of life had not merely disappeared temporarily—he felt that it no longer existed for him and could not present itself again. And this very absence of an aim gave him the complete, joyous sense of freedom which constituted his happiness at this time.

> Russian: То самое, чем он прежде мучился, чего он искал постоянно, цель жизни, — теперь для него не существовала. Эта искомая цель жизни теперь не случайно не существовала для него, не в настоящую только минуту, но он чувствовал, что ее нет и не может быть. И это-то отсутствие цели давало ему то полное, радостное сознание свободы, которое в это время составляло его счастие.

[¶6] He could not see an aim, for he now had faith—not faith in any kind of rule, or words, or ideas, but faith in an ever-living, ever-manifest God. Formerly he had sought Him in aims he set himself. That search for an aim had been simply a search for God, and suddenly in his captivity he had learned not by words or reasoning but by direct feeling what his nurse had told him long ago: that God is here and everywhere. In his captivity he had learned that in Karatáev God was greater, more infinite and unfathomable than in the Architect of the Universe recognized by the Freemasons. He felt like a man who after straining his eyes to see into the far distance finds what he sought at his very feet. All his life he had looked over the heads of the men around him, when he should have merely looked in front of him without straining his eyes.

> Russian: Он не мог иметь цели, потому что он теперь имел веру, — не веру в какие-нибудь правила, или словà, или мысли, но веру в живого, всегда ощущаемого Бога. Прежде он искал Его в целях, которые он ставил себе. Это искание цели было только искание Бога; и вдруг он узнал в своем плену не словами, не рассуждениями, но непосредственным чувством, то, чтò ему давно уж говорила нянюшка: что Бог вот Он, тут, везде. Он в плену узнал, что Бог в Каратаеве более велик, бесконечен и непостижим, чем в признаваемом масонами Архитектоне вселенной. Он испытывал чувство человека, нашедшего искомое у себя под ногами, тогда как он напрягал зрение, глядя далеко от себя. Он всю жизнь свою смотрел туда куда-то, поверх голов окружающих людей, а надо было не напрягать глаз, а только смотреть перед собой.

[¶7] In the past he had never been able to find that great inscrutable infinite something. He had only felt that it must exist somewhere and had looked for it. In everything near and comprehensible he had seen only what was limited, petty, commonplace, and senseless. He had equipped himself with a mental telescope and looked into remote space, where petty worldliness hiding itself in misty distance had seemed to him great and infinite merely because it was not clearly seen. And such had European life, politics, Freemasonry, philosophy, and philanthropy seemed to him. But even then, at moments of weakness as he had accounted them, his mind had penetrated to those distances and he had there seen the same pettiness, worldliness, and senselessness. Now, however, he had learned to see the great, eternal, and infinite in everything, and therefore—to see it and enjoy its contemplation—he naturally threw away the telescope through which he had till now gazed over men’s heads, and gladly regarded the ever-changing, eternally great, unfathomable, and infinite life around him. And the closer he looked the more tranquil and happy he became. That dreadful question, “What for?” which had formerly destroyed all his mental edifices, no longer existed for him. To that question, “What for?” a simple answer was now always ready in his soul: “Because there is a God, that God without whose will not one hair falls from a man’s head.”

> Russian: Он не умел прежде видеть великого, непостижимого и бесконечного ни в чем. Он только чувствовал, что оно должно быть где-то, и искал его. Во всем близком, понятном, он видел одно ограниченное, мелкое, житейское, бессмысленное. Он вооружался умственною зрительною трубой и смотрел в даль, туда, где это мелкое житейское, скрываясь в туманной дали, казалось ему великим и бесконечным, оттого только, что оно было неясно видимо. Таким ему представилась европейская жизнь, политика, масонство, философия, филантропия. Но и тогда, в те минуты, которые он считал своею слабостью, ум его проникал и в эту даль, и там он видел то же мелкое, житейское, бессмысленное. Теперь же он выучился видеть великое, вечное и бесконечное во всем, и потому естественно, чтобы видеть его, чтобы наслаждаться его созерцанием, он бросил трубу, в которую смотрел до сих пор через головы людей, и радостно созерцал вокруг себя вечно изменяющуюся, вечно великую, непостижимую и бесконечную жизнь. И чем ближе он смотрел, тем больше он был спокоен и счастлив. Прежде разрушавший все его умственные постройки, страшный вопрос: зачем? теперь для него не существовал. Теперь на этот вопрос — зачем? в душе его всегда готов был простой ответ: затем, что есть Бог, тот Бог, без воли которого не спадет волос с головы человека.