---
title: "War and Peace · Война и мир"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Louise and Aylmer Maude"
title_ru: "Война и мир"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 325 of 360
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/325/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude, War and Peace · Война и мир, section 325. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/325/"
---

# War and Peace · Война и мир

*Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude*

Russian: Война и мир, Лев Толстой

Napoleon’s Russia, four families and the question of what moves history, in Russian, English and French.

## 325. Book Fifteen · Chapter XIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/325/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/325/#p-N

[¶0] In external ways Pierre had hardly changed at all. In appearance he was just what he used to be. As before he was absent-minded and seemed occupied not with what was before his eyes but with something special of his own. The difference between his former and present self was that formerly when he did not grasp what lay before him or was said to him, he had puckered his forehead painfully as if vainly seeking to distinguish something at a distance. At present he still forgot what was said to him and still did not see what was before his eyes, but he now looked with a scarcely perceptible and seemingly ironic smile at what was before him and listened to what was said, though evidently seeing and hearing something quite different. Formerly he had appeared to be a kindhearted but unhappy man, and so people had been inclined to avoid him. Now a smile at the joy of life always played round his lips, and sympathy for others shone in his eyes with a questioning look as to whether they were as contented as he was, and people felt pleased by his presence.

> Russian: Пьер почти не изменился в своих внешних приемах. На вид он был точно таким же, каким он был прежде. Так же, как и прежде, он был рассеян и казался занятым не тем, чтó было перед глазами, а чем-то своим, особенным. Разница между прежним и теперешним его состоянием состояла в том, что прежде, когда он забывал то, чтó было перед ним, то, чтó ему говорили, он страдальчески сморщивши лоб, как будто пытался и не мог разглядеть чего-то, далеко отстоящего от него. Теперь он так же забывал то, чтó ему говорили и то, чтó было перед ним; но теперь с чуть заметною, как будто насмешливою, улыбкой, он всматривался в то самое, чтó было перед ним, вслушивался в то, чтó ему говорили, хотя очевидно видел и слышал что-то совсем другое. Прежде он казался хотя и добрым человеком, но несчастным; и потому невольно люди отдалялись от него. Теперь улыбка радости жизни постоянно играла около его рта, и в глазах его светилось участие к людям, — вопрос: довольны ли они так же, как и он? И людям приятно было в его присутствии.

[¶1] Previously he had talked a great deal, grew excited when he talked, and seldom listened; now he was seldom carried away in conversation and knew how to listen so that people readily told him their most intimate secrets.

> Russian: Прежде он много говорил, горячился, когда говорил, и мало слушал; теперь он редко увлекался разговором и умел слушать так, что люди охотно высказывали ему свои самые задушевные тайны.

[¶2] The princess, who had never liked Pierre and had been particularly hostile to him since she had felt herself under obligations to him after the old count’s death, now after staying a short time in Orël—where she had come intending to show Pierre that in spite of his ingratitude she considered it her duty to nurse him—felt to her surprise and vexation that she had become fond of him. Pierre did not in any way seek her approval, he merely studied her with interest. Formerly she had felt that he regarded her with indifference and irony, and so had shrunk into herself as she did with others and had shown him only the combative side of her nature; but now he seemed to be trying to understand the most intimate places of her heart, and, mistrustfully at first but afterwards gratefully, she let him see the hidden, kindly sides of her character.

> Russian: Княжна, никогда не любившая Пьера и питавшая к нему особенно враждебное чувство с тех пор, как после смерти старого графа она чувствовала себя обязанною Пьеру, к досаде и удивлению своему, после короткого пребывания в Орле, куда она приехала с намерением доказать Пьеру, что, несмотря на его неблагодарность, она считает долгом ходить зa ним, княжна скоро почувствовала, что она его любит. Пьер ничем не заискивал расположения княжны. Он только с любопытством рассматривал ее. Прежде княжна чувствовала, что в его взгляде на нее были равнодушие и насмешка, и она, как и перед другими, сжималась перед ним и выставляла только свою боевую сторону жизни; теперь, напротив, она чувствовала, что он как будто докапывался до самых задушевных сторон ее жизни; и она сначала с недоверием, а потом с благодарностью выказывала ему затаенные добрые стороны своего характера.

[¶3] The most cunning man could not have crept into her confidence more successfully, evoking memories of the best times of her youth and showing sympathy with them. Yet Pierre’s cunning consisted simply in finding pleasure in drawing out the human qualities of the embittered, hard, and (in her own way) proud princess.

> Russian: Самый хитрый человек не мог бы искуснее вкрасться в доверие княжны, вызывая ее воспоминания лучшего времени молодости и выказывая к ним сочувствие. А между тем вся хитрость Пьера состояла только в том, что он искал своего удовольствия, вызывая в озлобленной, сухой, и по своему гордой, княжне человеческие чувства.

[¶4] “Yes, he is a very, very kind man when he is not under the influence of bad people but of people such as myself,” thought she.

> Russian: — Да, он очень, очень добрый человек, когда находится под влиянием не дурных людей, а таких людей, как я, — говорила себе княжна.

[¶5] His servants too—Terénty and Váska—in their own way noticed the change that had taken place in Pierre. They considered that he had become much “simpler.” Terénty, when he had helped him undress and wished him good night, often lingered with his master’s boots in his hands and clothes over his arm, to see whether he would not start a talk. And Pierre, noticing that Terénty wanted a chat, generally kept him there.

> Russian: Перемена, происшедшая в Пьере, была замечена по своему и его слугами — Терентием и Васькой. Они находили, что он много попростел. Терентий часто, раздев барина, с сапогами и платьем в руке, пожелав покойной ночи, медлил уходить, ожидая, не вступит ли барин в разговор. И бòльшею частью Пьер останавливал Терентия, замечая, что ему хочется поговорить.

[¶6] “Well, tell me... now, how did you get food?” he would ask. And Terénty would begin talking of the destruction of Moscow, and of the old count, and would stand for a long time holding the clothes and talking, or sometimes listening to Pierre’s stories, and then would go out into the hall with a pleasant sense of intimacy with his master and affection for him.

> Russian: — Ну, так скажи мне... да как же вы доставали себе еду? — спрашивал он. И Терентий начинал рассказ о московском разорении, о покойном графе и долго стоял с платьем, рассказывая, а иногда слушая рассказы Пьера, и, с приятным сознанием близости к себе барина и дружелюбия к нему, уходил в переднюю.

[¶7] The doctor who attended Pierre and visited him every day, though he considered it his duty as a doctor to pose as a man whose every moment was of value to suffering humanity, would sit for hours with Pierre telling him his favorite anecdotes and his observations on the characters of his patients in general, and especially of the ladies.

> Russian: Доктор, лечивший Пьера и навещавший его каждый день, несмотря на то, что по обыкновению докторов, считал своим долгом иметь вид человека, каждая минута которого драгоценна для страждущего человечества, засиживался часами у Пьера, рассказывая свои любимые истории и наблюдения над нравами больных вообще и в особенности дам.

[¶8] “It’s a pleasure to talk to a man like that; he is not like our provincials,” he would say.

> Russian: — Да, вот с таким человеком поговорить приятно, не то, что у нас в провинции, — говорил он.

[¶9] There were several prisoners from the French army in Orël, and the doctor brought one of them, a young Italian, to see Pierre.

> Russian: В Орле жило несколько пленных французских офицеров, и доктор привел одного из них, молодого, итальянского офицера.

[¶10] This officer began visiting Pierre, and the princess used to make fun of the tenderness the Italian expressed for him.

> Russian: Офицер этот стал ходить к Пьеру, и княжна смеялась над теми нежными чувствами, которые выражал итальянец к Пьеру.

[¶11] The Italian seemed happy only when he could come to see Pierre, talk with him, tell him about his past, his life at home, and his love, and pour out to him his indignation against the French and especially against Napoleon.

> Russian: Итальянец видимо был счастлив только тогда, когда он мог приходить к Пьеру и разговаривать и рассказывать ему про свое прошедшее, про свою домашнюю жизнь, про свою любовь и изливать ему свое негодование на французов и в особенности на Наполеона.

[¶12] “If all Russians are in the least like you, it is sacrilege to fight such a nation,” he said to Pierre. “You, who have suffered so from the French, do not even feel animosity toward them.”

> Russian: — Ежели все русские хотя немного похожи на вас, — говорил он Пьеру, — c’est un sacrilège que de faire la guerre à un peuple comme le vôtre. Вы, пострадавшие столько от французов, вы даже злобы не имеете против них.

[¶13] Pierre had evoked the passionate affection of the Italian merely by evoking the best side of his nature and taking a pleasure in so doing.

> Russian: И страстную любовь итальянца Пьер теперь заслужил только тем, что он вызывал в нем лучшие стороны его души и любовался ими.

[¶14] During the last days of Pierre’s stay in Orël his old Masonic acquaintance Count Willarski, who had introduced him to the lodge in 1807, came to see him. Willarski was married to a Russian heiress who had a large estate in Orël province, and he occupied a temporary post in the commissariat department in that town.

> Russian: В последнее время пребывания Пьера в Орле, к нему приехал его старый знакомый масон — граф Вилларский, — тот самый, который вводил его в ложу в 1807 году. Вилларский был женат на богатой русской, имевшей большие имения в Орловской губернии, и занимал в городе временное место по продовольственной части.

[¶15] Hearing that Bezúkhov was in Orël, Willarski, though they had never been intimate, came to him with the professions of friendship and intimacy that people who meet in a desert generally express for one another. Willarski felt dull in Orël and was pleased to meet a man of his own circle and, as he supposed, of similar interests.

> Russian: Узнав, что Безухов в Орле, Вилларский, хотя и никогда не был коротко знаком с ним, приехал к нему с теми заявлениями дружбы и близости, которые выражают обыкновенно друг другу люди, встречаясь в пустыне. Вилларский скучал в Орле, и был счастлив, встретив человека одного с собой круга и с одинаковыми, как он полагал, интересами.

[¶16] But to his surprise Willarski soon noticed that Pierre had lagged much behind the times, and had sunk, as he expressed it to himself, into apathy and egotism.

> Russian: Но к удивлению своему, Вилларский заметил скоро, что Пьер очень отстал от настоящей жизни и впал, как он сам с собою определял Пьера, в апатию и эгоизм.

[¶17] “You are letting yourself go, my dear fellow,” he said. But for all that Willarski found it pleasanter now than it had been formerly to be with Pierre, and came to see him every day. To Pierre as he looked at and listened to Willarski, it seemed strange to think that he had been like that himself but a short time before.

> Russian: — Vous vous encroutez, mon cher, — говорил он ему. Несмотря на то, Вилларскому было теперь приятнее с Пьером, чем прежде, и он каждый день бывал у него. Пьеру же, глядя на Вилларского и слушая его теперь, странно и невероятно было думать, что он сам очень недавно был такой же.

[¶18] Willarski was a married man with a family, busy with his family affairs, his wife’s affairs, and his official duties. He regarded all these occupations as hindrances to life, and considered that they were all contemptible because their aim was the welfare of himself and his family. Military, administrative, political, and Masonic interests continually absorbed his attention. And Pierre, without trying to change the other’s views and without condemning him, but with the quiet, joyful, and amused smile now habitual to him, was interested in this strange though very familiar phenomenon.

> Russian: Вилларский был женатый, семейный человек, занятый и делами имения жены, и службой, и семьей. Он считал, что все эти занятия суть помеха в жизни и что все они презренны, потому что имеют целью личное благо его и семьи. Военные, административные, политические, масонские соображения постоянно поглощали его внимание. И Пьер, не стараясь изменить его взгляд, не осуждая его, с своею теперь постоянно тихою, радостною насмешкой, любовался на это странное, столь знакомое ему явление.

[¶19] There was a new feature in Pierre’s relations with Willarski, with the princess, with the doctor, and with all the people he now met, which gained for him the general good will. This was his acknowledgment of the impossibility of changing a man’s convictions by words, and his recognition of the possibility of everyone thinking, feeling, and seeing things each from his own point of view. This legitimate peculiarity of each individual which used to excite and irritate Pierre now became a basis of the sympathy he felt for, and the interest he took in, other people. The difference, and sometimes complete contradiction, between men’s opinions and their lives, and between one man and another, pleased him and drew from him an amused and gentle smile.

> Russian: В отношениях своих с Вилларским, с княжною, с доктором, со всеми людьми, с которыми он встречался теперь, в Пьере была новая черта, заслуживавшая ему расположение всех людей: — это признание возможности для каждого человека думать, чувствовать и смотреть на вещи по-своему; признание невозможности словами разубедить человека. Эта законная особенность каждого человека, которая прежде волновала и раздражала Пьера, теперь составляла основу участия и интереса, которые он принимал в людях. Различие, иногда совершенное противоречие взглядов людей с своею жизнью и между собою, радовало Пьера и вызывало в нем насмешливую и кроткую улыбку.

[¶20] In practical matters Pierre unexpectedly felt within himself a center of gravity he had previously lacked. Formerly all pecuniary questions, especially requests for money to which, as an extremely wealthy man, he was very exposed, produced in him a state of hopeless agitation and perplexity. “To give or not to give?” he had asked himself. “I have it and he needs it. But someone else needs it still more. Who needs it most? And perhaps they are both impostors?” In the old days he had been unable to find a way out of all these surmises and had given to all who asked as long as he had anything to give. Formerly he had been in a similar state of perplexity with regard to every question concerning his property, when one person advised one thing and another something else.

> Russian: В практических делах Пьер неожиданно теперь почувствовал, что у него был центр тяжести, которого не было прежде. Прежде каждый денежный вопрос, в особенности просьбы о деньгах, которым он, как очень богатый человек, подвергался очень часто, приводили его в безвыходные волнения и недоуменья. — «Дать или не дать? » спрашивал он себя. «У меня есть, а ему нужно. Но другому еще нужнее. Кому нужнее? А может быть оба обманщики? » И из всех этих предположений он прежде не находил никакого выхода и давал всем, пока было чтò давать. Точно в таком же недоуменьи он находился прежде при каждом вопросе, касающемся его состояния, когда один говорил, что надо поступить так, а другой — иначе.

[¶21] Now to his surprise he found that he no longer felt either doubt or perplexity about these questions. There was now within him a judge who by some rule unknown to him decided what should or should not be done.

> Russian: Теперь, к удивлению своему, он нашел, что во всех этих вопросах не было более сомнений и недоумений. В нем теперь явился судья, по каким-то неизвестным ему самому законам, решавший, чтò было нужно и чего не нужно делать.

[¶22] He was as indifferent as heretofore to money matters, but now he felt certain of what ought and what ought not to be done. The first time he had recourse to his new judge was when a French prisoner, a colonel, came to him and, after talking a great deal about his exploits, concluded by making what amounted to a demand that Pierre should give him four thousand francs to send to his wife and children. Pierre refused without the least difficulty or effort, and was afterwards surprised how simple and easy had been what used to appear so insurmountably difficult. At the same time that he refused the colonel’s demand he made up his mind that he must have recourse to artifice when leaving Orël, to induce the Italian officer to accept some money of which he was evidently in need. A further proof to Pierre of his own more settled outlook on practical matters was furnished by his decision with regard to his wife’s debts and to the rebuilding of his houses in and near Moscow.

> Russian: Он был так же, как прежде, равнодушен к денежным делам; но теперь он несомненно знал, чтó должно сделать и чего не должно. Первым приложением этого нового судьи была для него просьба пленного французского полковника, пришедшего к нему, много рассказывавшего о своих подвигах и под конец заявившего почти требование о том, чтобы Пьер дал ему 4000 франков для отсылки жене и детям. Пьер без малейшего труда и напряжения отказал ему, удивляясь впоследствии, как было просто и легко то, чтó прежде казалось неразрешимо трудным. Вместе с тем тут же, отказывая полковнику, он решил, что необходимо употребить хитрость для того, чтоб, уезжая из Орла, заставить итальянского офицера взять денег, в которых он видимо нуждался. Новым доказательством для Пьера его утвердившегося взгляда на практические дела было его решение вопроса о долгах жены и о возобновлении или невозобновлении московских домов и дач.

[¶23] His head steward came to him at Orël and Pierre reckoned up with him his diminished income. The burning of Moscow had cost him, according to the head steward’s calculation, about two million rubles.

> Russian: В Орел приезжал к нему главный управляющий, и с ним Пьер, сделал общий счет своих изменившихся доходов. Пожар Москвы стóил Пьеру, по учету главноуправляющего, около двух миллионов.

[¶24] To console Pierre for these losses the head steward gave him an estimate showing that despite these losses his income would not be diminished but would even be increased if he refused to pay his wife’s debts which he was under no obligation to meet, and did not rebuild his Moscow house and the country house on his Moscow estate, which had cost him eighty thousand rubles a year and brought in nothing.

> Russian: Главноуправляющий, в утешение этих потерь, представил Пьеру расчет о том, что, несмотря на эти потери, доходы его не только не уменьшатся, но увеличатся, если он откажется от уплаты долгов, оставшихся после графини, к чему он не может быть обязан, и если он не будет возобновлять московских домов и подмосковной, которые стоили ежегодно 80 тысяч и ничего не приносили.

[¶25] “Yes, of course that’s true,” said Pierre with a cheerful smile. “I don’t need all that at all. By being ruined I have become much richer.”

> Russian: — Да, да, это правда, — сказал Пьер, весело улыбаясь. — Да, да, мне ничего этого не нужно. Я от разоренья стал гораздо богаче.

[¶26] But in January Savélich came from Moscow and gave him an account of the state of things there, and spoke of the estimate an architect had made of the cost of rebuilding the town and country houses, speaking of this as of a settled matter. About the same time he received letters from Prince Vasíli and other Petersburg acquaintances speaking of his wife’s debts. And Pierre decided that the steward’s proposals which had so pleased him were wrong and that he must go to Petersburg and settle his wife’s affairs and must rebuild in Moscow. Why this was necessary he did not know, but he knew for certain that it was necessary. His income would be reduced by three fourths, but he felt it must be done.

> Russian: Но в январе приехал Савельич из Москвы, рассказал про положение Москвы, про смету, которую ему сделал архитектор для возобновления дома и подмосковной, говоря про это как про дело решенное. В это же время Пьер получил письма от князя Василия и других знакомых из Петербурга. В письмах говорилось о долгах жены. И Пьер решил, что столь понравившийся ему план управляющего был не верен, и что ему надо ехать в Петербург покончить дела жены и строиться в Москве. Зачем было это надо, он не знал; но он знал несомненно, что это надо. Доходы его вследствие этого решения уменьшались на три четверти. Но это было надо; он это чувствовал.

[¶27] Willarski was going to Moscow and they agreed to travel together.

> Russian: Вилларский ехал в Москву, и они условились ехать вместе.

[¶28] During the whole time of his convalescence in Orël Pierre had experienced a feeling of joy, freedom, and life; but when during his journey he found himself in the open world and saw hundreds of new faces, that feeling was intensified. Throughout his journey he felt like a schoolboy on holiday. Everyone—the stagecoach driver, the post-house overseers, the peasants on the roads and in the villages—had a new significance for him. The presence and remarks of Willarski who continually deplored the ignorance and poverty of Russia and its backwardness compared with Europe only heightened Pierre’s pleasure. Where Willarski saw deadness Pierre saw an extraordinary strength and vitality—the strength which in that vast space amid the snows maintained the life of this original, peculiar, and unique people. He did not contradict Willarski and even seemed to agree with him—an apparent agreement being the simplest way to avoid discussions that could lead to nothing—and he smiled joyfully as he listened to him.

> Russian: Пьер испытывал во всё время своего выздоровления в Орле, чувство радости, свободы, жизни; но когда он, во время своего путешествия, очутился на вольном свете, увидал сотни новых лиц, чувство это еще более усилилось. Он всё время путешествия испытывал радость школьника на вакации. Все лица: — ямщик, смотритель, мужики на дороге или в деревне, — все имели для него новый смысл. Присутствие и замечания Вилларского, постоянно жаловавшегося на бедность, отсталость от Европы, невежество России, только возвышали радость Пьера. Там, где Вилларский видел мертвенность, Пьер видел необычайно могучую силу жизненности, ту силу, которая в снегу, на этом пространстве, поддерживала жизнь этого целого, особенного и единого народа. Он не противоречил Вилларскому и, как будто соглашаясь с ним (так как притворное согласие было кратчайшее средство обойти рассуждения, из которых ничего не могло выйти), радостно улыбался, слушая его.