It was a long time before Pierre could fall asleep that night. He paced up and down his room, now turning his thoughts on a difficult problem and frowning, now suddenly shrugging his shoulders and wincing, and now smiling happily.
Пьер долго не мог заснуть в этот день; он взад и вперед ходил по комнате, то нахмурившись, вдумываясь во что-то трудное, то вдруг пожимая плечами и вздрагивая, то счастливо улыбаясь.
He was thinking of Prince Andrew, of Natásha, and of their love, at one moment jealous of her past, then reproaching himself for that feeling. It was already six in the morning and he still paced up and down the room.
Он думал о князе Андрее, о Наташе, об их любви, и то ревновал ее к прошедшему, то упрекал, то прощал себя за это. Было уже шесть часов утра, а он всё ходил по комнате.
“Well, what’s to be done if it cannot be avoided? What’s to be done? Evidently it has to be so,” said he to himself, and hastily undressing he got into bed, happy and agitated but free from hesitation or indecision.
«Ну чтò же делать; уж если нельзя без этого? Чтò же делать?! Значит так надо», — сказал он себе и поспешно раздевшись, лег в постель, счастливый и взволнованный, но без сомнений и нерешительностей.
“Strange and impossible as such happiness seems, I must do everything that she and I may be man and wife,” he told himself.
«Надо, как ни странно, как ни невозможно это счастье — надо сделать всё для того, чтобы быть с ней мужем и женой», сказал он себе.
A few days previously Pierre had decided to go to Petersburg on the Friday. When he awoke on the Thursday, Savélich came to ask him about packing for the journey.
Пьер еще за несколько дней перед этим назначил в пятницу день своего отъезда в Петербург. Когда он проснулся, в четверг, Савельич пришел к нему за приказаниями об укладке вещей в дорогу.
“What, to Petersburg? What is Petersburg? Who is there in Petersburg?” he asked involuntarily, though only to himself. “Oh, yes, long ago before this happened I did for some reason mean to go to Petersburg,” he reflected. “Why? But perhaps I shall go. What a good fellow he is and how attentive, and how he remembers everything,” he thought, looking at Savélich’s old face, “and what a pleasant smile he has!” “Well, Savélich, do you still not wish to accept your freedom?” Pierre asked him.
«Как в Петербург? Чтò такое Петербург? Кто в Петербурге?» невольно, хотя и про себя спросил он. «Да, что-то такое давно, еще прежде, чем это случилось, я зачем-то собирался в Петербург», вспомнил он. «Отчего же? я и поеду может быть. Какой он добрый, внимательный, как всё помнит»! подумал он, глядя на старое лицо Савельича. «И какая улыбка приятная»! подумал он. — Чтò ж, всё не хочешь на волю, Савельич? — спросил Пьер.
“What’s the good of freedom to me, your excellency? We lived under the late count—the kingdom of heaven be his!—and we have lived under you too, without ever being wronged.”
— Зачем мне, ваше сиятельство, воля? При покойном графе, царство небесное, жили и при вас обиды не видали.
“And your children?”
— Ну, а дети?
“The children will live just the same. With such masters one can live.”
— И дети проживут, ваше сиятельство: за такими господами жить можно.
“But what about my heirs?” said Pierre. “Supposing I suddenly marry... it might happen,” he added with an involuntary smile.
— Ну, а наследники мои? — сказал Пьер. — Вдруг я женюсь... Ведь может случиться, — прибавил он с невольною улыбкой.
“If I may take the liberty, your excellency, it would be a good thing.”
— И осмеливаюсь доложить: хорошее дело, ваше сиятельство.
“How easy he thinks it,” thought Pierre. “He doesn’t know how terrible it is and how dangerous. Too soon or too late... it is terrible!”
«Как он думает это легко», — подумал Пьер. «Он не знает, как это страшно, как опасно. Слишком рано или слишком поздно... Страшно!»
“So what are your orders? Are you starting tomorrow?” asked Savélich.
— Как же изволите приказать? Завтра изволите ехать? — спросил Савельич.
“No, I’ll put it off for a bit. I’ll tell you later. You must forgive the trouble I have put you to,” said Pierre, and seeing Savélich smile, he thought: “But how strange it is that he should not know that now there is no Petersburg for me, and that that must be settled first of all! But probably he knows it well enough and is only pretending. Shall I have a talk with him and see what he thinks?” Pierre reflected. “No, another time.”
— Нет; я немножко отложу. Я тогда скажу. Ты меня извини за хлопоты, — сказал Пьер и, глядя на улыбку Савельича, подумал: «как странно однако, что он не знает, что теперь нет никакого Петербурга и что прежде всего надо, чтобы решилось то. Впрочем, он верно знает, но только притворяется. Поговорить с ним? Как он думает?» подумал Пьер. «Нет, после когда-нибудь».
At breakfast Pierre told the princess, his cousin, that he had been to see Princess Mary the day before and had there met—“Whom do you think? Natásha Rostóva!”
За завтраком Пьер сообщил княжне, что он был вчера у княжны Марьи и застал там, — можете себе представить кого? — Наташу Ростову!
The princess seemed to see nothing more extraordinary in that than if he had seen Anna Semënovna.
Княжна сделала вид, что она в этом известии не видит ничего более необыкновенного, как в том, что Пьер видел Анну Семеновну.
“Do you know her?” asked Pierre.
— Вы ее знаете? — спросил Пьер.
“I have seen the princess,” she replied. “I heard that they were arranging a match for her with young Rostóv. It would be a very good thing for the Rostóvs, they are said to be utterly ruined.”
— Я видела княжну, — отвечала она. — Я слышала, что ее сватали за молодого Ростова. Это было бы очень хорошо для Ростовых; говорят, они совсем разорились.
“No; I mean do you know Natásha Rostóva?”
— Нет, Ростову вы знаете?
“I heard about that affair of hers at the time. It was a great pity.”
— Слышала тогда только про эту историю. Очень жалко.
“No, she either doesn’t understand or is pretending,” thought Pierre. “Better not say anything to her either.”
«Нет, она не понимает или притворяется», подумал Пьер. «Лучше тоже не говорить ей».
The princess too had prepared provisions for Pierre’s journey.
Княжна так же приготовила провизию на дорогу Пьеру.
“How kind they all are,” thought Pierre. “What is surprising is that they should trouble about these things now when it can no longer be of interest to them. And all for me!”
«Как они добры все», думал Пьер, «что они теперь, когда уж наверное им это не может быть более интересно, занимаются всем этим. И всё для меня; вот чтò удивительно».
On the same day the Chief of Police came to Pierre, inviting him to send a representative to the Faceted Palace to recover things that were to be returned to their owners that day.
В этот же день к Пьеру приехал полицеймейстер с предложением прислать доверенного в Грановитую палату для приема вещей, раздаваемых нынче владельцам.
“And this man too,” thought Pierre, looking into the face of the Chief of Police. “What a fine, good-looking officer and how kind. Fancy bothering about such trifles now! And they actually say he is not honest and takes bribes. What nonsense! Besides, why shouldn’t he take bribes? That’s the way he was brought up, and everybody does it. But what a kind, pleasant face and how he smiles as he looks at me.”
«Вот и этот тоже», думал Пьер, глядя в лицо полицеймейстера, «какой славный, красивый офицер и как добр! Теперь занимается такими пустяками. А еще говорят, что он не честен и пользуется. Какой вздор! А впрочем, отчего же ему и не пользоваться? Он так и воспитан. И все так делают. А такое приятное, доброе лицо, и улыбается, глядя на меня».
Pierre went to Princess Mary’s to dinner.
Пьер поехал обедать к княжне Марье.
As he drove through the streets past the houses that had been burned down, he was surprised by the beauty of those ruins. The picturesqueness of the chimney stacks and tumble-down walls of the burned-out quarters of the town, stretching out and concealing one another, reminded him of the Rhine and the Colosseum. The cabmen he met and their passengers, the carpenters cutting the timber for new houses with axes, the women hawkers, and the shopkeepers, all looked at him with cheerful beaming eyes that seemed to say: “Ah, there he is! Let’s see what will come of it!”
Проезжая по улицам между пожарищами домов, он удивлялся красоте этих развалин. Печные трубы домов, отвалившиеся стены, живописно напоминая Рейн и Колизей, тянулись, скрывая друг друга, по обгорелым кварталам. Встречавшиеся извозчики и ездоки, плотники, рубившие срубы, торговки и лавочники, все с веселыми, сияющими лицами, взглядывали на Пьера и говорили как будто: «а, вот он! Посмотрим, чтò выйдет из этого».
At the entrance to Princess Mary’s house Pierre felt doubtful whether he had really been there the night before and really seen Natásha and talked to her. “Perhaps I imagined it; perhaps I shall go in and find no one there.” But he had hardly entered the room before he felt her presence with his whole being by the loss of his sense of freedom. She was in the same black dress with soft folds and her hair was done the same way as the day before, yet she was quite different. Had she been like this when he entered the day before he could not for a moment have failed to recognize her.
При входе в дом княжны Марьи на Пьера нашло сомнение в справедливости того, что он был здесь вчера, виделся с Наташей и говорил с ней. «Может быть, это я выдумал. Может быть, я войду и никого не увижу». Но не успел он вступить в комнату, как уже во всем существе своем, по мгновенному лишению своей свободы, он почувствовал ее присутствие. Она была в том же черном платье с мягкими складками и так же причесана, как и вчера, но она была совсем другая. Если б она была такою вчера, когда он вошел в комнату, он бы не мог ни на мгновение не узнать ее.
She was as he had known her almost as a child and later on as Prince Andrew’s fiancée. A bright questioning light shone in her eyes, and on her face was a friendly and strangely roguish expression.
Она была такою же, какою он знал ее почти ребенком и потом невестой князя Андрея. Веселый вопросительный блеск светился в ее глазах; на лице было ласковое и странно-шаловливое выражение.
Pierre dined with them and would have spent the whole evening there, but Princess Mary was going to vespers and Pierre left the house with her.
Пьер обедал и просидел бы весь вечер; но княжна Марья ехала ко всенощной, и Пьер уехал с ними вместе.
Next day he came early, dined, and stayed the whole evening. Though Princess Mary and Natásha were evidently glad to see their visitor and though all Pierre’s interest was now centered in that house, by the evening they had talked over everything and the conversation passed from one trivial topic to another and repeatedly broke off. He stayed so long that Princess Mary and Natásha exchanged glances, evidently wondering when he would go. Pierre noticed this but could not go. He felt uneasy and embarrassed, but sat on because he simply could not get up and take his leave.
На другой день Пьер приехал рано, обедал и просидел весь вечер. Несмотря на то, что княжна Марья и Наташа были очевидно рады гостю; несмотря на то, что весь интерес жизни Пьера сосредоточивался теперь в этом доме, к вечеру они всё переговорили, и разговор переходил беспрестанно с одного ничтожного предмета на другой и часто прерывался. Пьер засиделся в этот вечер так поздно, что княжна Марья и Наташа переглядывались между собою, очевидно ожидая, скоро ли он уйдет. Пьер видел это и не мог уйти. Ему становилось тяжело, неловко, но он всё сидел, потому, что не мог подняться и уйти.
Princess Mary, foreseeing no end to this, rose first, and complaining of a headache began to say good night.
Княжна Марья, не предвидя этому конца, первая встала и, жалуясь на мигрень, стала прощаться.
“So you are going to Petersburg tomorrow?” she asked.
— Так вы завтра едете в Петербург? — сказала она.
“No, I am not going,” Pierre replied hastily, in a surprised tone and as though offended. “Yes... no... to Petersburg? Tomorrow—but I won’t say good-by yet. I will call round in case you have any commissions for me,” said he, standing before Princess Mary and turning red, but not taking his departure.
— Нет, я не еду, — с удивлением и как будто обидясь, — поспешно сказал Пьер. — Да нет, в Петербург? Завтра; только я не прощаюсь. Я заеду за комиссиями, — сказал он, стоя перед княжной Марьей, краснея и не уходя.
Natásha gave him her hand and went out. Princess Mary on the other hand instead of going away sank into an armchair, and looked sternly and intently at him with her deep, radiant eyes. The weariness she had plainly shown before had now quite passed off. With a deep and long-drawn sigh she seemed to be prepared for a lengthy talk.
Наташа подала ему руку и вышла. Княжна Марья, напротив, вместо того чтоб уйти, опустилась в кресло и своим лучистым, глубоким взглядом строго и внимательно посмотрела на Пьера. Усталость, которую она очевидно выказывала перед этим, теперь совсем прошла. Она тяжело и продолжительно вздохнула, как будто приготавливаясь к длинному разговору.
When Natásha left the room Pierre’s confusion and awkwardness immediately vanished and were replaced by eager excitement. He quickly moved an armchair toward Princess Mary.
Всё смущение и неловкость Пьера, с удалением Наташи, мгновенно исчезли и заменились взволнованным оживлением. Он быстро придвинул кресло близко к княжне Марье.
“Yes, I wanted to tell you,” said he, answering her look as if she had spoken. “Princess, help me! What am I to do? Can I hope? Princess, my dear friend, listen! I know it all. I know I am not worthy of her, I know it’s impossible to speak of it now. But I want to be a brother to her. No, not that, I don’t, I can’t...”
— Да, я и хотел сказать вам, — сказал он, отвечая как на слова, на ее взгляд. — Княжна, помогите мне. Что мне делать? Могу я надеяться? Княжна, друг мой, выслушайте меня. Я всё знаю. Я знаю, что не стою ее; я знаю, что теперь невозможно говорить об этом. Но я хочу быть братом ей. Нет, я не этого... не хочу, не могу...
He paused and rubbed his face and eyes with his hands.
Он остановился и потер себе лицо и глаза руками.
“Well,” he went on with an evident effort at self-control and coherence. “I don’t know when I began to love her, but I have loved her and her alone all my life, and I love her so that I cannot imagine life without her. I cannot propose to her at present, but the thought that perhaps she might someday be my wife and that I may be missing that possibility... that possibility... is terrible. Tell me, can I hope? Tell me what I am to do, dear princess!” he added after a pause, and touched her hand as she did not reply.
— Ну, вот, — продолжал он, видимо сделав усилие над собой, чтобы говорить связно. — Я не знаю, с каких пор я люблю ее. Но я одну только ее, одну любил во всю мою жизнь и люблю так, что без нее не могу себе представить жизнь. Просить руки ее теперь, я не решаюсь; но мысль о том, что, может быть, она могла бы быть моею и что я упущу эту возможность... возможность... ужасна. Скажите, могу я надеяться? Скажите, что мне делать? Милая княжна, — сказал он, помолчав немного и тронув ее за руку, так как она не отвечала.
“I am thinking of what you have told me,” answered Princess Mary. “This is what I will say. You are right that to speak to her of love at present...” Princess Mary stopped. She was going to say that to speak of love was impossible, but she stopped because she had seen by the sudden change in Natásha two days before that she would not only not be hurt if Pierre spoke of his love, but that it was the very thing she wished for.
— Я думаю о том, чтò вы мне сказали, — отвечала княжна Марья. — Вот чтò я скажу вам. Вы правы, что теперь говорить ей о любви... — Княжна остановилась. Она хотела сказать: говорить ей о любви теперь невозможно; но она остановилась, потому что она третий день видела, по вдруг переменившейся Наташе, что не только Наташа не оскорбилась бы, еслиб ей Пьер высказал свою любовь, но что она одного только этого и желала.
“To speak to her now wouldn’t do,” said the princess all the same.
— Говорить ей теперь... нельзя, — всё-таки сказала княжна Марья.
“But what am I to do?”
— Но чтò же мне делать?
“Leave it to me,” said Princess Mary. “I know...”
— Поручите это мне, — сказала княжна Марья. — Я знаю...
Pierre was looking into Princess Mary’s eyes.
Пьер смотрел в глаза княжне Марье.
“Well?... Well?...” he said.
— Ну, ну... — говорил он.
“I know that she loves... will love you,” Princess Mary corrected herself.
— Я знаю, что она любит... полюбит вас, — поправилась княжна Марья.
Before her words were out, Pierre had sprung up and with a frightened expression seized Princess Mary’s hand.
Не успела она сказать эти словà, как Пьер вскочил и с испуганным лицом схватил за руку княжну Марью.
“What makes you think so? You think I may hope? You think...?”
— Отчего вы думаете? Вы думаете, что я могу надеяться? Вы думаете?!...
“Yes, I think so,” said Princess Mary with a smile. “Write to her parents, and leave it to me. I will tell her when I can. I wish it to happen and my heart tells me it will.”
— Да, думаю, — улыбаясь сказала княжна Марья. — Напишите родителям. И поручите мне. Я скажу ей, когда будет можно. Я желаю этого. И сердце мое чувствует, что это будет.
“No, it cannot be! How happy I am! But it can’t be.... How happy I am! No, it can’t be!” Pierre kept saying as he kissed Princess Mary’s hands.
— Нет, этого не может быть! Как я счастлив! Но это не может быть... Как я счастлив! Нет, не может быть! — говорил Пьер, целуя руки княжны Марьи.
“Go to Petersburg, that will be best. And I will write to you,” she said.
— Вы поезжайте в Петербург; это лучше. А я напишу вам, — сказала она.
“To Petersburg? Go there? Very well, I’ll go. But I may come again tomorrow?”
— В Петербург? ехать? Да, хорошо, ехать. Но завтра я могу приехать к вам?
Next day Pierre came to say good-by. Natásha was less animated than she had been the day before; but that day as he looked at her Pierre sometimes felt as if he was vanishing and that neither he nor she existed any longer, that nothing existed but happiness. “Is it possible? No, it can’t be,” he told himself at every look, gesture, and word that filled his soul with joy.
На другой день Пьер приехал проститься. Наташа была менее оживлена, чем в прежние дни; но в этот день, иногда взглянув ей в глаза, Пьер чувствовал, что он исчезает, что ни его, ни ее нет больше, а есть одно чувство счастья. «Неужели? Нет, не может быть», говорил он себе при каждом ее взгляде, жесте, слове, наполнявших его душу радостью.
When on saying good-by he took her thin, slender hand, he could not help holding it a little longer in his own.
Когда он, прощаясь с нею, взял ее тонкую, худую руку, он невольно несколько дольше удержал ее в своей.
“Is it possible that this hand, that face, those eyes, all this treasure of feminine charm so strange to me now, is it possible that it will one day be mine forever, as familiar to me as I am to myself?... No, that’s impossible!...”
«Неужели эта рука, это лицо, эти глаза, всё это чуждое мне сокровище женской прелести, неужели это всё будет вечно мое, привычное, такое же, каким я сам для себя? Нет, это невозможно!..»
“Good-by, Count,” she said aloud. “I shall look forward very much to your return,” she added in a whisper.
— Прощайте, граф, — сказала она ему громко. — Я очень буду ждать вас, — прибавила она шопотом.
And these simple words, her look, and the expression on her face which accompanied them, formed for two months the subject of inexhaustible memories, interpretations, and happy meditations for Pierre. “‘I shall look forward very much to your return....’ Yes, yes, how did she say it? Yes, ‘I shall look forward very much to your return.’ Oh, how happy I am! What is happening to me? How happy I am!” said Pierre to himself.
И эти простые слова, взгляд и выражение лица, сопровождавшие их, в продолжение двух месяцев составляли предмет неистощимых воспоминаний, объяснений и счастливых мечтаний Пьера. «Я очень буду ждать вас... Да, да, как она сказала? Да, я очень буду ждать вас. Ах, как я счастлив! Чтò ж это такое, как я счастлив!» — говорил себе Пьер.