In the winter of 1813 Nicholas married Princess Mary and moved to Bald Hills with his wife, his mother, and Sónya.
Осенью 1814-го года Николай женился на княжне Марье и с женой, матерью и Соней переехал на житье в Лысые Горы.
Within four years he had paid off all his remaining debts without selling any of his wife’s property, and having received a small inheritance on the death of a cousin he paid his debt to Pierre as well.
В три года он, не продавая именья жены, уплатил оставшиеся долги и, получив небольшое наследство после умершей кузины, заплатил и долг Пьеру.
In another three years, by 1820, he had so managed his affairs that he was able to buy a small estate adjoining Bald Hills and was negotiating to buy back Otrádnoe—that being his pet dream.
Еще через три года, к 1820-му году, Николай так устроил свои денежные дела, что прикупил небольшое именье подле Лысых Гор и вел переговоры о выкупе отцовского Отрадного, что составляло его любимую мечту.
Having started farming from necessity, he soon grew so devoted to it that it became his favorite and almost his sole occupation. Nicholas was a plain farmer: he did not like innovations, especially the English ones then coming into vogue. He laughed at theoretical treatises on estate management, disliked factories, the raising of expensive products, and the buying of expensive seed corn, and did not make a hobby of any particular part of the work on his estate. He always had before his mind’s eye the estate as a whole and not any particular part of it. The chief thing in his eyes was not the nitrogen in the soil, nor the oxygen in the air, nor manures, nor special plows, but that most important agent by which nitrogen, oxygen, manure, and plow were made effective—the peasant laborer. When Nicholas first began farming and began to understand its different branches, it was the serf who especially attracted his attention. The peasant seemed to him not merely a tool, but also a judge of farming and an end in himself. At first he watched the serfs, trying to understand their aims and what they considered good and bad, and only pretended to direct them and give orders while in reality learning from them their methods, their manner of speech, and their judgment of what was good and bad. Only when he had understood the peasants’ tastes and aspirations, had learned to talk their language, to grasp the hidden meaning of their words, and felt akin to them did he begin boldly to manage his serfs, that is, to perform toward them the duties demanded of him. And Nicholas’ management produced very brilliant results.
Начав хозяйничать по необходимости, он скоро так пристрастился к хозяйству, что оно сделалось для него любимым и почти исключительным занятием. Николай был хозяин простой, не любил нововведений, в особенности английских, которые входили тогда в моду, смеялся над теоретическими сочинениями о хозяйстве, не любил заводов, дорогих производств, посевов дорогих хлебов и вообще не занимался отдельно ни одною частью хозяйства. У него перед глазами всегда было только одно именье, а не какая-нибудь отдельная часть его. В именьи же главным предметом был не азот и не кислород, находящиеся в почве и воздухе, не особенный плуг и назем, а то главное орудие, чрез посредство которого действует и азот, и кислород, и назем, и плуг, т. е. работник-мужик. Когда Николай взялся за хозяйство и стал вникать в различные его части, мужик особенно привлек к себе его внимание; мужик представлялся ему не только орудием, но и целью и судьею. Он сначала всматривался в мужика, стараясь понять, чтò ему нужно, чтò он считает дурным и хорошим, и только притворялся, что распоряжается и приказывает, в сущности же только учился у мужиков и приемам, и речам, и суждениям о том, чтò хорошо и чтò дурно. И только тогда, когда понял вкусы и стремления мужика, когда научился говорить его речью и понимать тайный смысл его речи, когда почувствовал себя сроднившимся с ним, только тогда стал он смело управлять им, т. е. исполнять по отношению к мужикам ту самую должность, исполнение которой от него требовалось. И хозяйство Николая приносило самые блестящие результаты.
Guided by some gift of insight, on taking up the management of the estates he at once unerringly appointed as bailiff, village elder, and delegate, the very men the serfs would themselves have chosen had they had the right to choose, and these posts never changed hands. Before analyzing the properties of manure, before entering into the debit and credit (as he ironically called it), he found out how many cattle the peasants had and increased the number by all possible means. He kept the peasant families together in the largest groups possible, not allowing the family groups to divide into separate households. He was hard alike on the lazy, the depraved, and the weak, and tried to get them expelled from the commune.
Принимая в управление имение, Николай сразу, без ошибки, по какому-то дару прозрения назначал бурмистром, старостой, выборным тех самых людей, которые были бы выбраны самими мужиками, если б они могли выбирать, и начальники его никогда не переменялись. Прежде чем исследовать химические свойства навоза, прежде чем вдаваться в «дебет» и «кредит» (как он любил насмешливо говорить), он узнавал количество скота у крестьян и увеличивал это количество всеми возможными средствами. Сèмьи крестьян он поддерживал в самых больших размерах, не позволяя делиться. Ленивых, развратных и слабых одинаково преследовал и старался изгонять из общества.
He was as careful of the sowing and reaping of the peasants’ hay and corn as of his own, and few landowners had their crops sown and harvested so early and so well, or got so good a return, as did Nicholas.
При посевах и уборке сена и хлебов он совершенно одинаково следил за своими и мужицкими полями. И у редких хозяев были так рано и хорошо посеяны и убраны поля и так много дохода, как у Николая.
He disliked having anything to do with the domestic serfs—the “drones” as he called them—and everyone said he spoiled them by his laxity. When a decision had to be taken regarding a domestic serf, especially if one had to be punished, he always felt undecided and consulted everybody in the house; but when it was possible to have a domestic serf conscripted instead of a land worker he did so without the least hesitation. He never felt any hesitation in dealing with the peasants. He knew that his every decision would be approved by them all with very few exceptions.
С дворовыми он не любил иметь никакого дела, называл их дармоедами и, как все говорили, распустил и избаловал их; когда надо было сделать какое-нибудь распоряжение насчет дворового, в особенности когда надо было наказывать, он бывал в нерешительности и советовался со всеми в доме: только когда возможно было отдать в солдаты вместо мужика дворового, он делал это без малейшего колебания. Во всех же распоряжениях, касавшихся мужиков, он никогда не испытывал ни малейшего сомнения. Всякое распоряжение его, — он это знал, — будет одобрено всеми против одного или нескольких.
He did not allow himself either to be hard on or punish a man, or to make things easy for or reward anyone, merely because he felt inclined to do so. He could not have said by what standard he judged what he should or should not do, but the standard was quite firm and definite in his own mind.
Он одинаково не позволял себе утруждать или казнить человека, потому только, что ему этого так хотелось, как и облегчать и награждать человека потому, что в этом состояло его личное желание. Он не умел бы сказать, в чем состояло это мерило того, чтò должно и чего не должно; но мерило это в его душе было твердо и непоколебимо.
Often, speaking with vexation of some failure or irregularity, he would say: “What can one do with our Russian peasants?” and imagined that he could not bear them.
Он часто говаривал с досадой о какой-нибудь неудаче или беспорядке: «с нашим русским народом», и воображал себе, что он терпеть не может мужика.
Yet he loved “our Russian peasants” and their way of life with his whole soul, and for that very reason had understood and assimilated the one way and manner of farming which produced good results.
Но он всеми силами души любил этот наш русский народ и его быт и потому только понял и усвоил себе тот единственный путь и прием хозяйства, которые приносили хорошие результаты.
Countess Mary was jealous of this passion of her husband’s and regretted that she could not share it; but she could not understand the joys and vexations he derived from that world, to her so remote and alien. She could not understand why he was so particularly animated and happy when, after getting up at daybreak and spending the whole morning in the fields or on the threshing floor, he returned from the sowing or mowing or reaping to have tea with her. She did not understand why he spoke with such admiration and delight of the farming of the thrifty and well-to-do peasant Matthew Ermíshin, who with his family had carted corn all night; or of the fact that his (Nicholas’) sheaves were already stacked before anyone else had his harvest in. She did not understand why he stepped out from the window to the veranda and smiled under his mustache and winked so joyfully, when warm steady rain began to fall on the dry and thirsty shoots of the young oats, or why when the wind carried away a threatening cloud during the hay harvest he would return from the barn, flushed, sunburned, and perspiring, with a smell of wormwood and gentian in his hair and, gleefully rubbing his hands, would say: “Well, one more day and my grain and the peasants’ will all be under cover.”
Графиня Марья ревновала своего мужа к этой любви его, и жалела, что не могла в ней участвовать; но не могла понять радостей и огорчений, доставляемых ему этим отдельным, чуждым для нее миром. Она не могла понять, отчего он бывал так особенно оживлен и счастлив, когда, встав с зарею и проведя всё утро в поле или на гумне, он возвращался к ее чаю с посева, покоса или уборки. Она не понимала, чем он так восхищался, рассказывая с восторгом про богатого хозяйственного мужика Матвея Ермишина, который всю ночь с семьей возил снопы, и еще ни у кого ничего не было убрано, а у него уже стояли одонья. Она не понимала, отчего он так радостно, переходя от окна к балкону, улыбался под усами и подмигивал, когда на засыхающие всходы овса выпадал теплый частый дождик, или отчего, когда в покос или уборку угрожающая туча уносилась ветром, он, красный, загорелый, в поту, с запахом полыни и горчавки в волосах, приходя с гумна, радостно потирая руки, говорил: ну еще денек, и мое и крестьянское всё будет в гумне.
Still less did she understand why he, kindhearted and always ready to anticipate her wishes, should become almost desperate when she brought him a petition from some peasant men or women who had appealed to her to be excused some work; why he, that kind Nicholas, should obstinately refuse her, angrily asking her not to interfere in what was not her business. She felt he had a world apart, which he loved passionately and which had laws she had not fathomed.
Еще менее могла она понять, почему он, с его добрым сердцем, с его всегдашнею готовностью предупредить ее желания, приходил почти в отчаяние, когда она передавала ему просьбы каких-нибудь баб или мужиков, обращавшихся к ней, чтобы освободить их от работ, почему он, добрый Nicolas, упорно отказывал ей, сердито прося ее не вмешиваться не в свое дело. Она чувствовала, что у него был особый мир, страстно им любимый, с какими-то законами, которых она не понимала.
Sometimes when, trying to understand him, she spoke of the good work he was doing for his serfs, he would be vexed and reply: “Not in the least; it never entered my head and I wouldn’t do that for their good! That’s all poetry and old wives’ talk—all that doing good to one’s neighbor! What I want is that our children should not have to go begging. I must put our affairs in order while I am alive, that’s all. And to do that, order and strictness are essential.... That’s all about it!” said he, clenching his vigorous fist. “And fairness, of course,” he added, “for if the peasant is naked and hungry and has only one miserable horse, he can do no good either for himself or for me.”
Когда она иногда, стараясь понять его, говорила ему о заслуге, состоящей в том, что он делает добро своим подданным, он сердился и отвечал: «вот уж нисколько: никогда и в голову мне не приходит; и для их блага вот чего не сделаю. Всё это поэзия и бабьи сказки, — всё это благо ближнего. Мне нужно, чтобы наши дети не пошли по миру; мне надо устроить наше состояние, пока я жив; вот и всё. А для этого нужен порядок, нужна строгость... Вот что!» — говорил он, сжимая свой сангвинический кулак. «И справедливость, разумеется», прибавлял он; «потому что если крестьянин гол и голоден, и лошаденка у него одна, так он ни на себя, ни на меня не сработает».
And all Nicholas did was fruitful—probably just because he refused to allow himself to think that he was doing good to others for virtue’s sake. His means increased rapidly; serfs from neighboring estates came to beg him to buy them, and long after his death the memory of his administration was devoutly preserved among the serfs. “He was a master... the peasants’ affairs first and then his own. Of course he was not to be trifled with either—in a word, he was a real master!”
И должно быть потому, что Николай не позволял себе мысли о том, что он делает что-нибудь для других, для добродетели, — всё, чтò он делал, было плодотворно: состояние его быстро увеличивалось; соседние мужики приходили просить его, чтоб он купил их, и долго после его смерти в народе хранилась набожная память об его управлении. «Хозяин был... Наперед мужицкое, а потом свое. Ну и потачки не давал. Одно слово, — хозяин!»