---
title: "War and Peace · Война и мир"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Louise and Aylmer Maude"
title_ru: "Война и мир"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 340 of 360
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/340/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude, War and Peace · Война и мир, section 340. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/340/"
---

# War and Peace · Война и мир

*Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude*

Russian: Война и мир, Лев Толстой

Napoleon’s Russia, four families and the question of what moves history, in Russian, English and French.

## 340. First Epilogue · Chapter VIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/340/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/340/#p-N

[¶0] One matter connected with his management sometimes worried Nicholas, and that was his quick temper together with his old hussar habit of making free use of his fists. At first he saw nothing reprehensible in this, but in the second year of his marriage his view of that form of punishment suddenly changed.

> Russian: Одно, чтò иногда мучило Николая по отношению к его хозяйничанию, это была его вспыльчивость в соединении с его старою гусарскою привычкой давать волю рукам. В первое время он не видел в этом ничего предосудительного, но на второй год своей женитьбы его взгляд на такого рода расправы вдруг изменился.

[¶1] Once in summer he had sent for the village elder from Boguchárovo, a man who had succeeded to the post when Dron died and who was accused of dishonesty and various irregularities. Nicholas went out into the porch to question him, and immediately after the elder had given a few replies the sound of cries and blows were heard. On returning to lunch Nicholas went up to his wife, who sat with her head bent low over her embroidery frame, and as usual began to tell her what he had been doing that morning. Among other things he spoke of the Boguchárovo elder. Countess Mary turned red and then pale, but continued to sit with head bowed and lips compressed and gave her husband no reply.

> Russian: Однажды летом из Богучарова был вызван староста, заменивший умершего Дрона, обвиненный в разных мошенничествах и неисправностях. Николай вышел к нему на крыльцо, и с первых ответов старосты в сенях послышались крики и удары. Вернувшись к завтраку домой, Николай подошел к жене, сидевшей с низко опущенною над пяльцами головой, и стал рассказывать ей, по обыкновению, всё то, чтò занимало его в это утро и между прочим и про Богучаровского старосту. Графиня Марья, краснея, бледнея и поджимая губы, сидела всё так же опустив голову и ничего не отвечала на слова мужа.

[¶2] “Such an insolent scoundrel!” he cried, growing hot again at the mere recollection of him. “If he had told me he was drunk and did not see... But what is the matter with you, Mary?” he suddenly asked.

> Russian: — Эдакой наглый мерзавец, — говорил он, горячась при одном воспоминании. — Ну, сказал бы он мне, что был пьян, — не видал... Да чтò с тобой, Мари? — вдруг спросил он.

[¶3] Countess Mary raised her head and tried to speak, but hastily looked down again and her lips puckered.

> Russian: Графиня Марья подняла голову, хотела что-то сказать, но опять поспешно потупилась и собрала губы.

[¶4] “Why, whatever is the matter, my dearest?” The looks of the plain Countess Mary always improved when she was in tears. She never cried from pain or vexation, but always from sorrow or pity, and when she wept her radiant eyes acquired an irresistible charm.

> Russian: — Чтò ты? чтò с тобой, дружок мой?.. — Некрасивая графиня Марья всегда хорошела, когда плакала. Она никогда не плакала от боли или досады, но всегда от грусти и жалости. И когда она плакала, лучистые глаза ее приобретали неотразимую прелесть.

[¶5] The moment Nicholas took her hand she could no longer restrain herself and began to cry.

> Russian: Как только Николай взял ее за руку, она не в силах была удержаться и заплакала.

[¶6] “Nicholas, I saw it... he was to blame, but why do you... Nicholas!” and she covered her face with her hands.

> Russian: — Nicolas, я видела... он виноват, но ты, зачем ты? Nicolas!.. — и она закрыла лицо руками.

[¶7] Nicholas said nothing. He flushed crimson, left her side, and paced up and down the room. He understood what she was weeping about, but could not in his heart at once agree with her that what he had regarded from childhood as quite an everyday event was wrong. “Is it just sentimentality, old wives’ tales, or is she right?” he asked himself. Before he had solved that point he glanced again at her face filled with love and pain, and he suddenly realized that she was right and that he had long been sinning against himself.

> Russian: Николай замолчал, багрово покраснел и, отойдя от нее, молча стал ходить по комнате. Он понял, о чем она плакала; но вдруг он не мог в душе своей согласиться с нею, что то, с чем он сжился с детства, чтò он считал самым обыкновенным, — было дурно. «Любезности это, бабьи сказки, или она права?» спрашивал он сам себя. Не решив сам с собою этого вопроса, он еще раз взглянул на ее страдающее и любящее лицо, и вдруг понял, что она была права, а он давно уже виноват сам перед собою.

[¶8] “Mary,” he said softly, going up to her, “it will never happen again; I give you my word. Never,” he repeated in a trembling voice like a boy asking for forgiveness.

> Russian: — Мари, — сказал он тихо, подойдя к ней, — этого больше не будет никогда; даю тебе слово. Никогда, — повторил он дрогнувшим голосом, как мальчик, который просит прощения.

[¶9] The tears flowed faster still from the countess’ eyes. She took his hand and kissed it.

> Russian: Слезы еще чаще полились из глаз графини. Она взяла руку мужа и поцеловала ее.

[¶10] “Nicholas, when did you break your cameo?” she asked to change the subject, looking at his finger on which he wore a ring with a cameo of Laocoön’s head.

> Russian: — Nicolas, когда ты разбил камэ? — чтобы переменить разговор, сказала она разглядывая его руку, на которой был перстень с головой Лаокоона.

[¶11] “Today—it was the same affair. Oh, Mary, don’t remind me of it!” and again he flushed. “I give you my word of honor it shan’t occur again, and let this always be a reminder to me,” and he pointed to the broken ring.

> Russian: — Нынче; всё то же. Ах, Мари, не напоминай мне об этом. — Он опять вспыхнул. — Даю тебе честное слово, что этого больше не будет. И пусть это будет мне память навсегда, — сказал он, указывая на разбитый перстень.

[¶12] After that, when in discussions with his village elders or stewards the blood rushed to his face and his fists began to clench, Nicholas would turn the broken ring on his finger and would drop his eyes before the man who was making him angry. But he did forget himself once or twice within a twelvemonth, and then he would go and confess to his wife, and would again promise that this should really be the very last time.

> Russian: С тех пор, как только при объяснениях со старостами и приказчиками кровь бросалась ему в лицо, и руки начинали сжиматься в кулаки, Николай вертел разбитый перстень на пальце и опускал глазà перед человеком, рассердившим его. Однако же раза два в год он забывался и тогда, придя к жене, признавался и опять давал обещание, что уже теперь это было последний раз.

[¶13] “Mary, you must despise me!” he would say. “I deserve it.”

> Russian: — Мари, ты верно меня презираешь? — говорил он ей; — я стòю этого.

[¶14] “You should go, go away at once, if you don’t feel strong enough to control yourself,” she would reply sadly, trying to comfort her husband.

> Russian: — Ты уйди, уйди поскорее, ежели чувствуешь себя не в силах удержаться, — с грустью говорила графиня Марья, стараясь утешить мужа.

[¶15] Among the gentry of the province Nicholas was respected but not liked. He did not concern himself with the interests of his own class, and consequently some thought him proud and others thought him stupid. The whole summer, from spring sowing to harvest, he was busy with the work on his farm. In autumn he gave himself up to hunting with the same business-like seriousness—leaving home for a month, or even two, with his hunt. In winter he visited his other villages or spent his time reading. The books he read were chiefly historical, and on these he spent a certain sum every year. He was collecting, as he said, a serious library, and he made it a rule to read through all the books he bought. He would sit in his study with a grave air, reading—a task he first imposed upon himself as a duty, but which afterwards became a habit affording him a special kind of pleasure and a consciousness of being occupied with serious matters. In winter, except for business excursions, he spent most of his time at home making himself one with his family and entering into all the details of his children’s relations with their mother. The harmony between him and his wife grew closer and closer and he daily discovered fresh spiritual treasures in her.

> Russian: В дворянском обществе губернии Николай был уважаем, но не любим. Дворянские интересы не занимали его. И за это-то одни считали его гордым, другие — глупым человеком. Всё время его летом, с весеннего посева и до уборки, проходило в занятиях по хозяйству. Осенью он с тою же деловою серьезностию, с которою занимался хозяйством, предавался охоте, уходя на месяц и на два в отъезд с своею охотой. Зимой он ездил по другим деревням и занимался чтением. Чтение его составляли книги преимущественно исторические, выписывавшиеся им ежегодно на известную сумму. Он составлял себе, как говорил, серьезную библиотеку и зa правило поставлял прочитывать все те книги, которые он покупал. Он с значительным видом сиживал в кабинете зa этим чтением, сперва возложенным на себя как обязанность, а потом сделавшимся привычным занятием, доставлявшим ему особого рода удовольствие и сознание того, что он занят серьезным делом. За исключением поездок по делам, зимой, бòльшую часть времени он проводил дòма, сживаясь с семьей и входя в мелкие отношения между матерью и детьми. С женой он сходился всё ближе и ближе, с каждым днем открывая в ней новые душевные сокровища.

[¶16] From the time of his marriage Sónya had lived in his house. Before that, Nicholas had told his wife all that had passed between himself and Sónya, blaming himself and commending her. He had asked Princess Mary to be gentle and kind to his cousin. She thoroughly realized the wrong he had done Sónya, felt herself to blame toward her, and imagined that her wealth had influenced Nicholas’ choice. She could not find fault with Sónya in any way and tried to be fond of her, but often felt ill-will toward her which she could not overcome.

> Russian: Соня со времени женитьбы Николая жила в его доме. Еще перед своею женитьбой, Николай, обвиняя себя и хваля ее, рассказал своей жене всё, чтò было между ним и Соней. Он просил княжну Марью быть ласковою и доброю с его кузиной. Графиня Марья чувствовала вполне вину своего мужа; чувствовала и свою вину перед Соней; думала, что ее состояние имело влияние на выбор Николая, не могла ни в чем упрекнуть Соню, желала любить ее; но не только не любила, а часто находила против нее в своей душе злые чувства и не могла преодолеть их.

[¶17] Once she had a talk with her friend Natásha about Sónya and about her own injustice toward her.

> Russian: Однажды она разговорилась с другом своим Наташей о Соне и о своей к ней несправедливости.

[¶18] “You know,” said Natásha, “you have read the Gospels a great deal—there is a passage in them that just fits Sónya.”

> Russian: — Знаешь чтò, — сказала Наташа: — вот ты много читала Евангелие; там есть одно место прямо о Соне.

[¶19] “What?” asked Countess Mary, surprised.

> Russian: — Чтò? — с удивлением спросила графиня Марья.

[¶20] “‘To him that hath shall be given, and from him that hath not shall be taken away.’ You remember? She is one that hath not; why, I don’t know. Perhaps she lacks egotism, I don’t know, but from her is taken away, and everything has been taken away. Sometimes I am dreadfully sorry for her. Formerly I very much wanted Nicholas to marry her, but I always had a sort of presentiment that it would not come off. She is a sterile flower, you know—like some strawberry blossoms. Sometimes I am sorry for her, and sometimes I think she doesn’t feel it as you or I would.”

> Russian: — «Имущему дастся, а у неимущего отнимется», помнишь? Она — неимущий: за что? не знаю; — в ней нет, может быть, эгоизма, — я не знаю, но у нее отнимется, и всё отнялось. Мне ее ужасно жалко иногда; я ужасно желала прежде, чтобы Nicolas женился на ней; но я всегда как бы предчувствовала, что этого не будет. Она пустоцвет, знаешь как на клубнике? Иногда мне ее жалко, а иногда я думаю, что она не чувствует этого, как чувствовали бы мы.

[¶21] Though Countess Mary told Natásha that those words in the Gospel must be understood differently, yet looking at Sónya she agreed with Natásha’s explanation. It really seemed that Sónya did not feel her position trying, and had grown quite reconciled to her lot as a sterile flower. She seemed to be fond not so much of individuals as of the family as a whole. Like a cat, she had attached herself not to the people but to the home. She waited on the old countess, petted and spoiled the children, was always ready to render the small services for which she had a gift, and all this was unconsciously accepted from her with insufficient gratitude.

> Russian: И несмотря на то, что графиня Марья толковала Наташе, что эти слова Евангелия надо понимать иначе, — глядя на Соню, она соглашалась с объяснением, данным Наташей. Действительно, казалось, что Соня не тяготится своим положением и совершенно примирилась с своим назначением пустоцвета. Она дорожила, казалось, не столько людьми, сколько всею семьей. Она, как кошка, прижилась не к людям, а к дому. Она ухаживала за старою графиней, ласкала и баловала детей, всегда была готова оказать те мелкие услуги, на которые она была способна; но всё это принималось невольно с слишком слабою благодарностию...

[¶22] The country seat at Bald Hills had been rebuilt, though not on the same scale as under the old prince.

> Russian: Усадьба Лысых Гор была вновь отстроена, но уже не на ту ногу, на которой она была при покойном князе.

[¶23] The buildings, begun under straitened circumstances, were more than simple. The immense house on the old stone foundations was of wood, plastered only inside. It had bare deal floors and was furnished with very simple hard sofas, armchairs, tables, and chairs made by their own serf carpenters out of their own birchwood. The house was spacious and had rooms for the house serfs and apartments for visitors. Whole families of the Rostóvs’ and Bolkónskis’ relations sometimes came to Bald Hills with sixteen horses and dozens of servants and stayed for months. Besides that, four times a year, on the name days and birthdays of the hosts, as many as a hundred visitors would gather there for a day or two. The rest of the year life pursued its unbroken routine with its ordinary occupations, and its breakfasts, lunches, dinners, and suppers, provided out of the produce of the estate.

> Russian: Постройки, начатые во времена нужды, были более чем просты. Огромный дом, на старом каменном фундаменте, был деревянный, оштукатуренный только снутри. Большой поместительный дом, с некрашенным досчатым полом, был меблирован самыми простыми жесткими диванами и креслами, столами и стульями из своих берез и работы своих столяров. Дом был поместителен, с комнатами для дворни и отделениями для приезжих. Родные Ростовых и Болконских иногда съезжались гостить в Лысые Горы, семьями, на своих 16-ти лошадях, с десятками слуг, и жили месяцами. Кроме того, четыре раза в год, в именины и рожденья хозяев, съезжалось до 100 человек гостей на один-два дня. Остальное время года шла ненарушимо правильная жизнь с обычными занятиями, чаями, завтраками, обедами, ужинами из домашней провизии.