---
title: "War and Peace · Война и мир"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Louise and Aylmer Maude"
title_ru: "Война и мир"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 350 of 360
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/350/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude, War and Peace · Война и мир, section 350. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/350/"
---

# War and Peace · Война и мир

*Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude*

Russian: Война и мир, Лев Толстой

Napoleon’s Russia, four families and the question of what moves history, in Russian, English and French.

## 350. Second Epilogue · Chapter II

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/350/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/350/#p-N

[¶0] What force moves the nations?

> Russian: Какая сила движет народами?

[¶1] Biographical historians and historians of separate nations understand this force as a power inherent in heroes and rulers. In their narration events occur solely by the will of a Napoleon, and Alexander, or in general of the persons they describe. The answers given by this kind of historian to the question of what force causes events to happen are satisfactory only as long as there is but one historian to each event. As soon as historians of different nationalities and tendencies begin to describe the same event, the replies they give immediately lose all meaning, for this force is understood by them all not only differently but often in quite contradictory ways. One historian says that an event was produced by Napoleon’s power, another that it was produced by Alexander’s, a third that it was due to the power of some other person. Besides this, historians of that kind contradict each other even in their statement as to the force on which the authority of some particular person was based. Thiers, a Bonapartist, says that Napoleon’s power was based on his virtue and genius. Lanfrey, a Republican, says it was based on his trickery and deception of the people. So the historians of this class, by mutually destroying one another’s positions, destroy the understanding of the force which produces events, and furnish no reply to history’s essential question.

> Russian: Частные историки биографические и историки отдельных народов понимают эту силу, как власть, присущую героям и владыкам. По их описаниям, события производятся исключительно волей Наполеонов, Александров или вообще тех лиц, которые описывает частный историк. Ответы, даваемые этого рода историками на вопрос о той силе, которая движет событиями, удовлетворительны, но только до тех пор, пока существует один историк по каждому событию. Но как скоро историки различных национальностей и воззрений начинают описывать одно и то же событие, то ответы, ими даваемые, тотчас же теряют весь смысл, ибо сила эта понимается каждым из них не только различно, но часто совершенно противоположно. Один историк утверждает, что событие произведено властью Наполеона; другой утверждает, что оно произведено властью Александра; третий, — что властью какого-нибудь третьего лица. Кроме того, историки этого рода противоречат один другому даже и в объяснениях той силы, на которой основана власть одного и того же лица. Тьер, бонапартист, говорит, что власть Наполеона была основана на его добродетели и гениальности; Lanfrey, республиканец, говорит, что она была основана на его мошенничестве и на обмане народа. Так что историки этого рода, взаимно уничтожая положения друг друга, тем самым уничтожают понятие о силе, производящей события, и не дают никакого ответа на существенный вопрос истории.

[¶2] Writers of universal history who deal with all the nations seem to recognize how erroneous is the specialist historians’ view of the force which produces events. They do not recognize it as a power inherent in heroes and rulers, but as the resultant of a multiplicity of variously directed forces. In describing a war or the subjugation of a people, a general historian looks for the cause of the event not in the power of one man, but in the interaction of many persons connected with the event.

> Russian: Общие историки, имеющие дело со всеми народами, как будто признают несправедливость воззрения частных историков на силу, производящую события. Они не признают этой силы за власть, присущую героям и владыкам, а считают ее результатом разнообразно направленных многих сил. Описывая войну или покорение народа, общий историк отыскивает причину события не во власти одного лица, но во взаимодействии друг на друга многих лиц, связанных с событием.

[¶3] According to this view the power of historical personages, represented as the product of many forces, can no longer, it would seem, be regarded as a force that itself produces events. Yet in most cases universal historians still employ the conception of power as a force that itself produces events, and treat it as their cause. In their exposition, an historic character is first the product of his time, and his power only the resultant of various forces, and then his power is itself a force producing events. Gervinus, Schlosser, and others, for instance, at one time prove Napoleon to be a product of the Revolution, of the ideas of 1789 and so forth, and at another plainly say that the campaign of 1812 and other things they do not like were simply the product of Napoleon’s misdirected will, and that the very ideas of 1789 were arrested in their development by Napoleon’s caprice. The ideas of the Revolution and the general temper of the age produced Napoleon’s power. But Napoleon’s power suppressed the ideas of the Revolution and the general temper of the age.

> Russian: По этому воззрению власть исторических лиц, представляясь произведением многих сил, казалось бы, не может уже быть рассматриваема, как сила, сама по себе производящая события. Между тем общие историки, в бòльшей части случаев, употребляют понятие о власти опять как силу, саму по себе производящую события и относящуюся к ним, как причина. По их изложению то историческое лицо есть произведение своего времени, и власть его есть только произведение различных сил; то власть его есть сила, производящая события. Гервинус, Шлоссер, например, и другие то доказывают, что Наполеон есть произведение революции, идей 1789 года и т. д., то прямо говорят, что поход 12-го года и другие не нравящиеся им события суть только произведения ложно направленной воли Наполеона и что самые идеи 1789 года были остановлены в своем развитии вследствие произвола Наполеона. Идеи революции, общее настроение произвело власть Наполеона. Власть же Наполеона подавила идеи революции и общее настроение.

[¶4] This curious contradiction is not accidental. Not only does it occur at every step, but the universal historians’ accounts are all made up of a chain of such contradictions. This contradiction occurs because after entering the field of analysis the universal historians stop halfway.

> Russian: Странное противоречие это не случайно. Оно не только встречается на каждом шагу, но из последовательного ряда таких противоречий составлены все описания общих историков. Противоречие это происходит от того, что, вступив на почву анализа, общие историки останавливаются на половине дороги.

[¶5] To find component forces equal to the composite or resultant force, the sum of the components must equal the resultant. This condition is never observed by the universal historians, and so to explain the resultant forces they are obliged to admit, in addition to the insufficient components, another unexplained force affecting the resultant action.

> Russian: Для того чтобы составляющие силы давали известную составную или равнодействующую, необходимо, чтобы сумма составляющих равнялась составной. Это-то условие никогда не бывает соблюдено общими историками, и потому, чтоб объяснить равнодействующую силу, они необходимо должны допускать, кроме своих недостаточных составляющих, еще необъясненную силу, действующую по составной.

[¶6] Specialist historians describing the campaign of 1813 or the restoration of the Bourbons plainly assert that these events were produced by the will of Alexander. But the universal historian Gervinus, refuting this opinion of the specialist historian, tries to prove that the campaign of 1813 and the restoration of the Bourbons were due to other things beside Alexander’s will—such as the activity of Stein, Metternich, Madame de Staël, Talleyrand, Fichte, Chateaubriand, and others. The historian evidently decomposes Alexander’s power into the components: Talleyrand, Chateaubriand, and the rest—but the sum of the components, that is, the interactions of Chateaubriand, Talleyrand, Madame de Staël, and the others, evidently does not equal the resultant, namely the phenomenon of millions of Frenchmen submitting to the Bourbons. That Chateaubriand, Madame de Staël, and others spoke certain words to one another only affected their mutual relations but does not account for the submission of millions. And therefore to explain how from these relations of theirs the submission of millions of people resulted—that is, how component forces equal to one A gave a resultant equal to a thousand times A—the historian is again obliged to fall back on power—the force he had denied—and to recognize it as the resultant of the forces, that is, he has to admit an unexplained force acting on the resultant. And that is just what the universal historians do, and consequently they not only contradict the specialist historians but contradict themselves.

> Russian: Частный историк, описывая поход ли 13-го года, или восстановление Бурбонов, прямо говорит, что события эти произведены волей Александра. Но общий историк Гервинус, опровергая это воззрение частного историка, стремится показать, что поход 13-го года и восстановление Бурбонов, кроме воли Александра, имели причинами деятельность Штейна, Метерниха, m-me Staël, Талейрана, Фихте, Шатобриана и других. Историк очевидно разложил власть Александра на составные: Талейрана, Шатобриана, и т. д.; сумма этих составных, т. е. действие Шатобриана, Талейрана, m-me Staël и других, очевидно не равняется всей равнодействующей, т. е. тому явлению, что миллионы французов покорились Бурбонам. И потому, чтоб объяснить, каким образом из этих составных вытекло покорение миллионов, т. е. из составных, равных одному А, вытекла равнодействующая, равная тысяче А, историк необходимо должен допустить опять ту же силу власти, которую он отрицает, признавая ее результатом сил, т. е. он должен допустить необъясненную силу, действующую по составной. Это самое и делают общие историки. И вследствие того не только противоречат частным историкам, но и сами себе.

[¶7] Peasants having no clear idea of the cause of rain, say, according to whether they want rain or fine weather: “The wind has blown the clouds away,” or, “The wind has brought up the clouds.” And in the same way the universal historians sometimes, when it pleases them and fits in with their theory, say that power is the result of events, and sometimes, when they want to prove something else, say that power produces events.

> Russian: Деревенские жители, не имея ясного понятия о причинах дождя, говорят, смотря по тому, хочется ли им дождя или вёдра: ветер разогнал тучи и ветер нагнал тучи. Так точно общие историки: иногда, когда им этого хочется, когда это подходит к их теории, они говорят, что власть есть результат событий; а иногда когда нужно доказать другое, — они говорят, что власть производит события.

[¶8] A third class of historians—the so-called historians of culture—following the path laid down by the universal historians who sometimes accept writers and ladies as forces producing events—again take that force to be something quite different. They see it in what is called culture—in mental activity.

> Russian: Третьи историки, называющиеся историками культуры, следуя по пути, проложенному общими историками, признающими иногда писателей и дам силами, производящими события, еще совершенно иначе понимают эту силу. Они видят ее в так называемой культуре, в умственной деятельности.

[¶9] The historians of culture are quite consistent in regard to their progenitors, the writers of universal histories, for if historical events may be explained by the fact that certain persons treated one another in such and such ways, why not explain them by the fact that such and such people wrote such and such books? Of the immense number of indications accompanying every vital phenomenon, these historians select the indication of intellectual activity and say that this indication is the cause. But despite their endeavors to prove that the cause of events lies in intellectual activity, only by a great stretch can one admit that there is any connection between intellectual activity and the movement of peoples, and in no case can one admit that intellectual activity controls people’s actions, for that view is not confirmed by such facts as the very cruel murders of the French Revolution resulting from the doctrine of the equality of man, or the very cruel wars and executions resulting from the preaching of love.

> Russian: Историки культуры совершенно последовательны по отношению к своим родоначальникам, — общим историкам, ибо если исторические события можно объяснять тем, что некоторые люди так-то и так-то относились друг к другу, то почему не объяснить их тем, что такие-то люди писали такие-то книжки? Эти историки из всего огромного числа признаков, сопровождающих всякое живое явление, выбирают признак умственной деятельности и говорят, что этот признак есть причина. Но, несмотря на все их старания показать, что причина события лежала в умственной деятельности, только с большою уступчивостью можно согласиться с тем, что между умственною деятельностию и движением народов есть что-то общее, но уже ни в каком случае нельзя допустить, чтоб умственная деятельность руководила действиями людей, ибо такие явления, как жесточайшіе убийства французской революции, вытекающие из проповедей о равенстве человека, и злейшие войны и казни, вытекающие из проповеди о любви, противоречат этому предположению.

[¶10] But even admitting as correct all the cunningly devised arguments with which these histories are filled—admitting that nations are governed by some undefined force called an idea—history’s essential question still remains unanswered, and to the former power of monarchs and to the influence of advisers and other people introduced by the universal historians, another, newer force—the idea—is added, the connection of which with the masses needs explanation. It is possible to understand that Napoleon had power and so events occurred; with some effort one may even conceive that Napoleon together with other influences was the cause of an event; but how a book, Le Contrat Social, had the effect of making Frenchmen begin to drown one another cannot be understood without an explanation of the causal nexus of this new force with the event.

> Russian: Но допустив даже, что справедливы все хитросплетенные рассуждения, которыми наполнены эти истории; допустив, что народы управляются какою-то неопределимою силой, называемою идеей, — существенный вопрос истории всё-таки или остается без ответа, или к прежней власти монархов и к вводимому общими историками влиянию советчиков и других лиц присоединяется еще новая сила идеи, связь которой с массами требует объяснения. Возможно понять, что Наполеон имел власть, и потому совершилось событие; с некоторою уступчивостью можно еще понять, что Наполеон, вместе с другими влияниями, был причиной события; но каким образом книга Contrat Social сделала то, что французы стали топить друг друга, — не может быть понято без объяснения причинной связи этой новой силы с событием.

[¶11] Undoubtedly some relation exists between all who live contemporaneously, and so it is possible to find some connection between the intellectual activity of men and their historical movements, just as such a connection may be found between the movements of humanity and commerce, handicraft, gardening, or anything else you please. But why intellectual activity is considered by the historians of culture to be the cause or expression of the whole historical movement is hard to understand. Only the following considerations can have led the historians to such a conclusion: (1) that history is written by learned men, and so it is natural and agreeable for them to think that the activity of their class supplies the basis of the movement of all humanity, just as a similar belief is natural and agreeable to traders, agriculturists, and soldiers (if they do not express it, that is merely because traders and soldiers do not write history), and (2) that spiritual activity, enlightenment, civilization, culture, ideas, are all indistinct, indefinite conceptions under whose banner it is very easy to use words having a still less definite meaning, and which can therefore be readily introduced into any theory.

> Russian: Несомненно существует связь между всем одновременно живущим, и потому есть возможность найти некоторую связь между умственною деятельностью людей и их историческим движением, точно так же, как эту связь можно найти между движением человечества и торговлей, ремеслами, садоводством и чем хотите. Но почему умственная деятельность людей представляется историками культуры причиной или выражением всего исторического движения, — это понять трудно. Такое заключение историков можно объяснить разве только следующим: 1) история пишется учеными, и потому им естественно и приятно думать, что деятельность их сословия есть основание движения всего человечества, точно так же, как это естественно и приятно думать купцам, земледельцам, солдатам (это не высказывается только потому, что купцы и солдаты не пишут истории), и 2) духовная деятельность, просвещение, цивилизация, культура, идея, — всё это понятия неясные, неопределенные, под знаменем которых весьма удобно употреблять словà, имеющие еще менее ясного значения и потому легко подставляемые под всякие теории.

[¶12] But not to speak of the intrinsic quality of histories of this kind (which may possibly even be of use to someone for something) the histories of culture, to which all general histories tend more and more to approximate, are significant from the fact that after seriously and minutely examining various religious, philosophic, and political doctrines as causes of events, as soon as they have to describe an actual historic event such as the campaign of 1812 for instance, they involuntarily describe it as resulting from an exercise of power—and say plainly that that was the result of Napoleon’s will. Speaking so, the historians of culture involuntarily contradict themselves, and show that the new force they have devised does not account for what happens in history, and that history can only be explained by introducing a power which they apparently do not recognize.

> Russian: Но не говоря о внутреннем достоинстве этого рода историй (может быть, они для кого-нибудь или для чего-нибудь и нужны), истории культуры, к которым начинают более и более сводиться все общие истории, знаменательны тем, что они, подробно и серьезно разбирая различные религиозные, философские, политические учения, как причины событий, всякий раз, как им только приходится описать действительное историческое событие, как например поход 12-го года, описывают его невольно, как произведение власти, прямо говоря, что поход этот есть произведение воли Наполеона. Говоря таким образом, историки культуры невольно противоречат самим себе, они доказывают, что та новая сила, которую они придумали, не выражает исторических событий, а что единственное средство понимать историю есть та власть, которой они будто бы не признают.