Having ridden round the whole line from right flank to left, Prince Andrew made his way up to the battery from which the staff officer had told him the whole field could be seen. Here he dismounted, and stopped beside the farthest of the four unlimbered cannon. Before the guns an artillery sentry was pacing up and down; he stood at attention when the officer arrived, but at a sign resumed his measured, monotonous pacing. Behind the guns were their limbers and still farther back picket ropes and artillerymen’s bonfires. To the left, not far from the farthest cannon, was a small, newly constructed wattle shed from which came the sound of officers’ voices in eager conversation.
Объехав всю линию войск от правого до левого фланга князь Андрей поднялся на ту батарею, с которой, по словам штаб-офицера, всё поле было видно. Здесь он слез с лошади и остановился у крайнего из четырех снятых с передков орудий. Впереди орудий ходил часовой артиллерист, вытянувшийся было перед офицером, но по сделанному ему знаку возобновивший свое равномерное, скучливое хождение. Сзади орудий стояли передки, еще сзади коновязь и костры артиллеристов. Налево, недалеко от крайнего орудия, был новый плетеный шалашик, из которого слышались оживленные офицерские голоса.
It was true that a view over nearly the whole Russian position and the greater part of the enemy’s opened out from this battery. Just facing it, on the crest of the opposite hill, the village of Schön Grabern could be seen, and in three places to left and right the French troops amid the smoke of their campfires, the greater part of whom were evidently in the village itself and behind the hill. To the left from that village, amid the smoke, was something resembling a battery, but it was impossible to see it clearly with the naked eye. Our right flank was posted on a rather steep incline which dominated the French position. Our infantry were stationed there, and at the farthest point the dragoons. In the center, where Túshin’s battery stood and from which Prince Andrew was surveying the position, was the easiest and most direct descent and ascent to the brook separating us from Schön Grabern. On the left our troops were close to a copse, in which smoked the bonfires of our infantry who were felling wood. The French line was wider than ours, and it was plain that they could easily outflank us on both sides. Behind our position was a steep and deep dip, making it difficult for artillery and cavalry to retire. Prince Andrew took out his notebook and, leaning on the cannon, sketched a plan of the position. He made some notes on two points, intending to mention them to Bagratión. His idea was, first, to concentrate all the artillery in the center, and secondly, to withdraw the cavalry to the other side of the dip. Prince Andrew, being always near the commander in chief, closely following the mass movements and general orders, and constantly studying historical accounts of battles, involuntarily pictured to himself the course of events in the forthcoming action in broad outline. He imagined only important possibilities: “If the enemy attacks the right flank,” he said to himself, “the Kiev grenadiers and the Podólsk chasseurs must hold their position till reserves from the center come up. In that case the dragoons could successfully make a flank counterattack. If they attack our center we, having the center battery on this high ground, shall withdraw the left flank under its cover, and retreat to the dip by echelons.” So he reasoned.... All the time he had been beside the gun, he had heard the voices of the officers distinctly, but as often happens had not understood a word of what they were saying. Suddenly, however, he was struck by a voice coming from the shed, and its tone was so sincere that he could not but listen.
Действительно, с батареи открывался вид почти всего расположения русских войск и большей части неприятеля. Прямо против батареи, на горизонте противоположного бугра, виднелась деревня Шенграбен; левее и правее можно было различить в трех местах, среди дыма их костров, массы французских войск, которых, очевидно, бòльшая часть находилась в самой деревне и за горою. Левее деревни, в дыму, казалось что-то похожее на батарею, но простым глазом нельзя было рассмотреть хорошенько. Правый фланг наш располагался на довольно крутом возвышении, которое господствовало над позицией французов. По нем расположена была наша пехота, и на самом краю видны были драгуны. В центре, где и находилась та батарея Тушина, с которой рассматривал позицию князь Андрей, был самый отлогий и прямой спуск и подъем к ручью, отделявшему нас от Шенграбена. Налево войска наши примыкали к лесу, где дымились костры нашей, рубившей дрова, пехоты. Линия французов была шире нашей, и ясно было, что французы легко могли обойти нас с обеих сторон. Сзади нашей позиции был крутой и глубокий овраг, по которому трудно было отступать артиллерии и коннице. Князь Андрей, облокотясь на пушку и достав бумажник, начертил для себя план расположения войск. В двух местах он карандашом поставил заметки, намереваясь сообщить их Багратиону. Он предполагал, во-первых, сосредоточить всю артиллерию в центре, во-вторых, кавалерию перевести назад, на ту сторону оврага. Князь Андрей, постоянно находясь при главнокомандующем, следя за движениями масс и общими распоряжениями и постоянно занимаясь историческими описаниями сражений, и в этом предстоящем деле невольно соображал будущий ход военных действий только в общих чертах. Ему представлялись лишь следующего рода крупные случайности: «Ежели неприятель поведет атаку на правый фланг, — говорил он сам себе, — Киевский гренадерский и Подольский егерский должны будут удерживать свою позицию до тех пор, пока резервы центра не подойдут к ним. В этом случае драгуны могут ударить во фланг и опрокинуть их. В случае же атаки на центр, мы выставляем на этом возвышении центральную батарею и под ее прикрытием стягиваем левый фланг и отступаем до оврага эшелонами», рассуждал он сам с собою... Всё время, что он был на батарее у орудия, он, как это часто бывает, не переставая, слышал звуки голосов офицеров, говоривших в балагане, но не понимал ни одного слова из того, чтò они говорили. Вдруг звук голосов из балагана поразил его таким задушевным тоном, что он невольно стал прислушиваться.
“No, friend,” said a pleasant and, as it seemed to Prince Andrew, a familiar voice, “what I say is that if it were possible to know what is beyond death, none of us would be afraid of it. That’s so, friend.”
— Нет, голубчик, — говорил приятный и как будто знакомый князю Андрею голос, — я говорю, что коли бы возможно было знать, чтò будет после смерти, тогда бы и смерти из нас никто не боялся. Так-то, голубчик.
Another, a younger voice, interrupted him: “Afraid or not, you can’t escape it anyhow.”
Другой, более молодой голос перебил его: — Да бойся, не бойся, всё равно, — не минуешь.
“All the same, one is afraid! Oh, you clever people,” said a third manly voice interrupting them both. “Of course you artillery men are very wise, because you can take everything along with you—vodka and snacks.”
— А всё боишься! Эх вы, ученые люди, — сказал третий мужественный голос, перебивая обоих. — То-то вы, артиллеристы, и учены очень оттого, что всё с собой свезти можно, и водочки и закусочки.
And the owner of the manly voice, evidently an infantry officer, laughed.
И владелец мужественного голоса, видимо, пехотный офицер, засмеялся.
“Yes, one is afraid,” continued the first speaker, he of the familiar voice. “One is afraid of the unknown, that’s what it is. Whatever we may say about the soul going to the sky... we know there is no sky but only an atmosphere.”
— А всё боишься, — продолжал первый знакомый голос. — Боишься неизвестности, вот чего. Как там ни говори, что душа на небо пойдет... ведь это мы знаем, что неба нет, а есть атмосфера одна.
The manly voice again interrupted the artillery officer.
Опять мужественный голос перебил артиллериста.
“Well, stand us some of your herb vodka, Túshin,” it said.
— Ну, угостите же травником-то вашим, Тушин, — сказал он.
“Why,” thought Prince Andrew, “that’s the captain who stood up in the sutler’s hut without his boots.” He recognized the agreeable, philosophizing voice with pleasure.
«А, это тот самый капитан, который без сапог стоял у маркитанта», подумал князь Андрей, с удовольствием признавая приятный философствовавший голос.
“Some herb vodka? Certainly!” said Túshin. “But still, to conceive a future life...” He did not finish. Just then there was a whistle in the air; nearer and nearer, faster and louder, louder and faster, a cannon ball, as if it had not finished saying what was necessary, thudded into the ground near the shed with super human force, throwing up a mass of earth. The ground seemed to groan at the terrible impact.
— Травничку можно, — сказал Тушин, — а всё-таки будущую жизнь постигнуть... — Он не договорил. В это время в воздухе послышался свист; ближе, ближе, быстрее и слышнее, слышнее и быстрее, и ядро, как будто не договорив всего, чтò нужно было, с нечеловеческою силой взрывая брызги, шлепнулось в землю недалеко от балагана. Земля как будто ахнула от страшного удара.
And immediately Túshin, with a short pipe in the corner of his mouth and his kind, intelligent face rather pale, rushed out of the shed followed by the owner of the manly voice, a dashing infantry officer who hurried off to his company, buttoning up his coat as he ran.
В то же мгновение из балагана выскочил прежде всех маленький Тушин с закушенною на бок трубочкой; доброе, умное лицо его было несколько бледно. За ним вышел владетель мужественного голоса, молодцоватый пехотный офицер, и побежал к своей роте, на бегу застегиваясь.