---
title: "War and Peace · Война и мир"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Louise and Aylmer Maude"
title_ru: "Война и мир"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 49 of 360
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/49/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude, War and Peace · Война и мир, section 49. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/49/"
---

# War and Peace · Война и мир

*Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude*

Russian: Война и мир, Лев Толстой

Napoleon’s Russia, four families and the question of what moves history, in Russian, English and French.

## 49. Book Three · Chapter III

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/49/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/49/#p-N

[¶0] Old Prince Nicholas Bolkónski received a letter from Prince Vasíli in November, 1805, announcing that he and his son would be paying him a visit. “I am starting on a journey of inspection, and of course I shall think nothing of an extra seventy miles to come and see you at the same time, my honored benefactor,” wrote Prince Vasíli. “My son Anatole is accompanying me on his way to the army, so I hope you will allow him personally to express the deep respect that, emulating his father, he feels for you.”

> Russian: Старый князь Николай Андреич Болконский в декабре 1805 года получил письмо от князя Василия, извещавшего его о своем приезде вместе с сыном. («Я еду на ревизию, и, разумеется, мне 100 верст не крюк, чтобы посетить вас, многоуважаемый благодетель, — писал он, — и Анатоль мой провожает меня и едет в армию; и я надеюсь, что вы позволите ему лично выразить вам то глубокое уважение, которое он, подражая отцу, питает к вам».)

[¶1] “It seems that there will be no need to bring Mary out, suitors are coming to us of their own accord,” incautiously remarked the little princess on hearing the news.

> Russian: — Вот Мари и вывозить не нужно: женихи сами к нам едут, — неосторожно сказала маленькая княгиня, услыхав про это.

[¶2] Prince Nicholas frowned, but said nothing.

> Russian: Князь Николай Андреич поморщился и ничего не сказал.

[¶3] A fortnight after the letter Prince Vasíli’s servants came one evening in advance of him, and he and his son arrived next day.

> Russian: Через две недели после получения письма, вечером, приехали вперед люди князя Василья, а на другой день приехал и он сам с сыном.

[¶4] Old Bolkónski had always had a poor opinion of Prince Vasíli’s character, but more so recently, since in the new reigns of Paul and Alexander Prince Vasíli had risen to high position and honors. And now, from the hints contained in his letter and given by the little princess, he saw which way the wind was blowing, and his low opinion changed into a feeling of contemptuous ill will. He snorted whenever he mentioned him. On the day of Prince Vasíli’s arrival, Prince Bolkónski was particularly discontented and out of temper. Whether he was in a bad temper because Prince Vasíli was coming, or whether his being in a bad temper made him specially annoyed at Prince Vasíli’s visit, he was in a bad temper, and in the morning Tíkhon had already advised the architect not to go to the prince with his report.

> Russian: Старик Болконский всегда был невысокого мнения о характере князя Василья, и тем более в последнее время, когда князь Василий в новые царствования при Павле и Александре далеко пошел в чинах и почестях. Теперь же, по намекам письма и маленькой княгини, он понял, в чем дело, и невысокое мнение о князе Василье перешло в душе князя Николая Андреича в чувство недоброжелательного презрения. Он постоянно фыркал, говоря про него. В тот день, как приехать князю Василию, князь Николай Андреич был особенно недоволен и не в духе. Оттого ли он был не в духе, что приезжал князь Василий, или оттого он был особенно недоволен приездом князя Василья, что был не в духе; но он был не в духе, и Тихон еще утром отсоветывал архитектору входить с докладом к князю.

[¶5] “Do you hear how he’s walking?” said Tíkhon, drawing the architect’s attention to the sound of the prince’s footsteps. “Stepping flat on his heels—we know what that means....”

> Russian: — Слышите, как ходит, — сказал Тихон, обращая внимание архитектора на звуки шагов князя. — На всю пятку ступает — уж мы знаем...

[¶6] However, at nine o’clock the prince, in his velvet coat with a sable collar and cap, went out for his usual walk. It had snowed the day before and the path to the hothouse, along which the prince was in the habit of walking, had been swept: the marks of the broom were still visible in the snow and a shovel had been left sticking in one of the soft snowbanks that bordered both sides of the path. The prince went through the conservatories, the serfs’ quarters, and the outbuildings, frowning and silent.

> Russian: Однако, как обыкновенно, в 9-м часу князь вышел гулять в своей бархатной шубке с собольим воротником и такой же шапке. Накануне выпал снег. Дорожка, по которой хаживал князь Николай Андреич к оранжерее, была расчищена, следы метлы виднелись на разметанном снегу, и лопата была воткнута в рыхлую насыпь снега, шедшую с обеих сторон дорожки. Князь прошел по оранжереям, по дворне и постройкам, нахмуренный и молчаливый.

[¶7] “Can a sleigh pass?” he asked his overseer, a venerable man, resembling his master in manners and looks, who was accompanying him back to the house.

> Russian: — А проехать в санях можно? — спросил он провожавшего его до дома почтенного, похожего лицом и манерами на хозяина, управляющего.

[¶8] “The snow is deep. I am having the avenue swept, your honor.”

> Russian: — Глубок снег, ваше сиятельство. Я уже по прешпекту разметать велел.

[¶9] The prince bowed his head and went up to the porch. “God be thanked,” thought the overseer, “the storm has blown over!”

> Russian: Князь наклонил голову и подошел к крыльцу. «Слава тебе, Господи, — подумал управляющий, — пронеслась туча!»

[¶10] “It would have been hard to drive up, your honor,” he added. “I heard, your honor, that a minister is coming to visit your honor.”

> Russian: — Проехать трудно было, ваше сиятельство, — прибавил управляющий. — Как слышно было, ваше сиятельство, что министр пожалует к вашему сиятельству?

[¶11] The prince turned round to the overseer and fixed his eyes on him, frowning.

> Russian: Князь повернулся к управляющему и нахмуренными глазами уставился на него.

[¶12] “What? A minister? What minister? Who gave orders?” he said in his shrill, harsh voice. “The road is not swept for the princess my daughter, but for a minister! For me, there are no ministers!”

> Russian: — Чтó? Министр? Какой министр? Кто велел? — заговорил он своим пронзительным, жестким голосом. — Для княжны, моей дочери, не расчистили, а для министра! У меня нет министров!

[¶13] “Your honor, I thought...”

> Russian: — Ваше сиятельство, я полагал...

[¶14] “You thought!” shouted the prince, his words coming more and more rapidly and indistinctly. “You thought!... Rascals! Blackguards!... I’ll teach you to think!” and lifting his stick he swung it and would have hit Alpátych, the overseer, had not the latter instinctively avoided the blow. “Thought... Blackguards...” shouted the prince rapidly. But although Alpátych, frightened at his own temerity in avoiding the stroke, came up to the prince, bowing his bald head resignedly before him, or perhaps for that very reason, the prince, though he continued to shout: “Blackguards!... Throw the snow back on the road!” did not lift his stick again but hurried into the house.

> Russian: — Ты полагал! — закричал князь, всё поспешнее и несвязнее выговаривая слова. — Ты полагал... Разбойники! прохвосты!... Я тебя научу полагать, — и, подняв палку, он замахнулся ею на Алпатыча и ударил бы, ежели бы управляющий невольно не отклонился от удара. — Полагал!... Прохвосты!... торопливо кричал он. Но, несмотря на то, что Алпатыч, сам испугавшийся своей дерзости — отклониться от удара, приблизился к князю, опустив перед ним покорно свою плешивую голову, или, может быть, именно от этого князь, продолжая кричать: «прохвосты!... закидать дорогу!...» не поднял другой раз палки и вбежал в комнаты.

[¶15] Before dinner, Princess Mary and Mademoiselle Bourienne, who knew that the prince was in a bad humor, stood awaiting him; Mademoiselle Bourienne with a radiant face that said: “I know nothing, I am the same as usual,” and Princess Mary pale, frightened, and with downcast eyes. What she found hardest to bear was to know that on such occasions she ought to behave like Mademoiselle Bourienne, but could not. She thought: “If I seem not to notice he will think that I do not sympathize with him; if I seem sad and out of spirits myself, he will say (as he has done before) that I’m in the dumps.”

> Russian: Перед обедом княжна и m-lle Bourienne, знавшие, что князь не в духе, стояли, ожидая его: m-lle Bourienne с сияющим лицом, которое говорило: «Я ничего не знаю, я такая же, как и всегда», и княжна Марья — бледная, испуганная, с опущенными глазами. Тяжелее всего для княжны Марьи было то, что она знала, что в этих случаях надо поступать, как m-lle Bourienne, но не могла этого сделать. Ей казалось: «сделаю я так, как будто не замечаю, он подумает, что у меня нет к нему сочувствия; сделаю я так, что я сама скучна и не в духе, он скажет (как это и бывало), что я нос повесила», и т. п.

[¶16] The prince looked at his daughter’s frightened face and snorted.

> Russian: Князь взглянул на испуганное лицо дочери и фыркнул.

[¶17] “Fool... or dummy!” he muttered.

> Russian: — Др... или дура!... — проговорил он.

[¶18] “And the other one is not here. They’ve been telling tales,” he thought—referring to the little princess who was not in the dining room.

> Russian: «И той нет! уж и ей насплетничали», подумал он про маленькую княгиню, которой не было в столовой.

[¶19] “Where is the princess?” he asked. “Hiding?”

> Russian: — А княгиня где? — спросил он. — Прячется?...

[¶20] “She is not very well,” answered Mademoiselle Bourienne with a bright smile, “so she won’t come down. It is natural in her state.” “Hm! Hm!” muttered the prince, sitting down.

> Russian: — Она не совсем здорова, — весело улыбаясь, сказала m-lle Bourienne, — она не выйдет. Это так понятно в ее положении. — Гм! гм! кх! кх! — проговорил князь и сел за стол.

[¶21] His plate seemed to him not quite clean, and pointing to a spot he flung it away. Tíkhon caught it and handed it to a footman. The little princess was not unwell, but had such an overpowering fear of the prince that, hearing he was in a bad humor, she had decided not to appear.

> Russian: Тарелка ему показалась не чиста; он указал на пятно и бросил ее. Тихон подхватил ее и передал буфетчику. Маленькая княгиня не была нездорова; но она до такой степени непреодолимо боялась князя, что, услыхав о том, как он не в духе, она решилась не выходить.

[¶22] “I am afraid for the baby,” she said to Mademoiselle Bourienne: “Heaven knows what a fright might do.”

> Russian: — Я боюсь за ребенка, — говорила она m-lle Bourienne, — Бог знает, чтò может сделаться от испуга.

[¶23] In general at Bald Hills the little princess lived in constant fear, and with a sense of antipathy to the old prince which she did not realize because the fear was so much the stronger feeling. The prince reciprocated this antipathy, but it was overpowered by his contempt for her. When the little princess had grown accustomed to life at Bald Hills, she took a special fancy to Mademoiselle Bourienne, spent whole days with her, asked her to sleep in her room, and often talked with her about the old prince and criticized him.

> Russian: Вообще маленькая княгиня жила в Лысых Горах постоянно под чувством страха и антипатии к старому князю, которой она не сознавала, потому что страх так преобладал, что она не могла ее чувствовать. Со стороны князя была тоже антипатия, но она заглушалась презрением. Княгиня, обжившись в Лысых Горах, особенно полюбила m-lle Bourienne, проводила с нею дни, просила ее ночевать с собой и с нею часто говорила о свекоре и судила его.

[¶24] “So we are to have visitors, mon prince?” remarked Mademoiselle Bourienne, unfolding her white napkin with her rosy fingers. “His Excellency Prince Vasíli Kurágin and his son, I understand?” she said inquiringly.

> Russian: — Il nous arrive du monde, mon prince, — сказала m-lle Bourienne, своими розовенькими руками развертывая белую салфетку. — Son excellence le prince Kouraguine avec son fils, à ce que j’ai entendu dire? — вопросительно сказала она.

[¶25] “Hm!—his excellency is a puppy.... I got him his appointment in the service,” said the prince disdainfully. “Why his son is coming I don’t understand. Perhaps Princess Elizabeth and Princess Mary know. I don’t want him.” (He looked at his blushing daughter.) “Are you unwell today? Eh? Afraid of the ‘minister’ as that idiot Alpátych called him this morning?”

> Russian: — Гм... эта excellence мальчишка... я его определил в коллегию, — оскорбленно сказал князь. — А сын зачем, не могу понять. Княгиня Лизавета Карловна и княжна Марья, может, знают; я не знаю, к чему он везет этого сына сюда. Мне не нужно. — И он посмотрел на покрасневшую дочь. — Нездорова, что ли? От страха министра, как нынче этот болван Алпатыч сказал.

[¶26] “No, mon père.”

> Russian: — Нет, mon père.

[¶27] Though Mademoiselle Bourienne had been so unsuccessful in her choice of a subject, she did not stop talking, but chattered about the conservatories and the beauty of a flower that had just opened, and after the soup the prince became more genial.

> Russian: Как ни неудачно попала m-lle Bourienne на предмет разговора, она не остановилась и болтала об оранжереях, о красоте нового распустившегося цветка, и князь после супа смягчился.

[¶28] After dinner, he went to see his daughter-in-law. The little princess was sitting at a small table, chattering with Másha, her maid. She grew pale on seeing her father-in-law.

> Russian: После обеда он прошел к невестке. Маленькая княгиня сидела за маленьким столиком и болтала с Машей, горничной. Она побледнела, увидав свекора.

[¶29] She was much altered. She was now plain rather than pretty. Her cheeks had sunk, her lip was drawn up, and her eyes drawn down.

> Russian: Маленькая княгиня очень переменилась. Она скорее была дурна, нежели хороша, теперь. Щеки опустились, губа поднялась кверху, глаза были обтянуты книзу.

[¶30] “Yes, I feel a kind of oppression,” she said in reply to the prince’s question as to how she felt.

> Russian: — Да, тяжесть какая-то, — отвечала она на вопрос князя, что она чувствует.

[¶31] “Do you want anything?”

> Russian: — Не нужно ли чего?

[¶32] “No, merci, mon père.”

> Russian: — Нет, merci, mon père.

[¶33] “Well, all right, all right.”

> Russian: — Ну, хорошо, хорошо.

[¶34] He left the room and went to the waiting room where Alpátych stood with bowed head.

> Russian: Он вышел и дошел до официантской. Алпатыч, нагнув голову, стоял в официантской.

[¶35] “Has the snow been shoveled back?”

> Russian: — Закидана дорога?

[¶36] “Yes, your excellency. Forgive me for heaven’s sake... It was only my stupidity.”

> Russian: — Закидана, ваше сиятельство; простите, ради Бога, по одной глупости.

[¶37] “All right, all right,” interrupted the prince, and laughing his unnatural way, he stretched out his hand for Alpátych to kiss, and then proceeded to his study.

> Russian: Князь перебил его и засмеялся своим неестественным смехом. — Ну, хорошо, хорошо. Он протянул руку, которую поцеловал Алпатыч, и прошел в кабинет.

[¶38] Prince Vasíli arrived that evening. He was met in the avenue by coachmen and footmen, who, with loud shouts, dragged his sleighs up to one of the lodges over the road purposely laden with snow.

> Russian: Вечером приехал князь Василий. Его встретили на прешпекте (так назывался проспект) кучерá и официанты, с криком провезли его возки и сани к флигелю по нарочно засыпанной снегом дороге.

[¶39] Prince Vasíli and Anatole had separate rooms assigned to them.

> Russian: Князю Василью и Анатолю были отведены отдельные комнаты.

[¶40] Anatole, having taken off his overcoat, sat with arms akimbo before a table on a corner of which he smilingly and absent-mindedly fixed his large and handsome eyes. He regarded his whole life as a continual round of amusement which someone for some reason had to provide for him. And he looked on this visit to a churlish old man and a rich and ugly heiress in the same way. All this might, he thought, turn out very well and amusingly. “And why not marry her if she really has so much money? That never does any harm,” thought Anatole.

> Russian: Анатоль сидел, сняв камзол и подпершись руками в бока, перед столом, на угол которого он, улыбаясь, пристально и рассеянно устремил свои прекрасные большие глаза. На всю жизнь свою он смотрел как на непрерывное увеселение, которое кто-то такой почему-то обязался устроить для него. Так же и теперь он смотрел на свою поездку к злому старику и к богатой уродливой наследнице. Всё это могло выйти, по его предположению, очень хорошо и забавно. «А отчего же не жениться, коли она очень богата? Это никогда не мешает», думал Анатоль.

[¶41] He shaved and scented himself with the care and elegance which had become habitual to him and, his handsome head held high, entered his father’s room with the good-humored and victorious air natural to him. Prince Vasíli’s two valets were busy dressing him, and he looked round with much animation and cheerfully nodded to his son as the latter entered, as if to say: “Yes, that’s how I want you to look.”

> Russian: Он выбрился, надушился с тщательностью и щегольством, сделавшимися его привычкою, и с прирожденным ему добродушно-победительным выражением, высоко неся красивую голову, вошел в комнату к отцу. Около князя Василья хлопотали его два камердинера, одевая его; он сам оживленно оглядывался вокруг себя и весело кивнул входившему сыну, как будто он говорил: «Так, таким мне тебя и надо!»

[¶42] “I say, Father, joking apart, is she very hideous?” Anatole asked, as if continuing a conversation the subject of which had often been mentioned during the journey.

> Russian: — Нет, без шуток, батюшка, она очень уродлива? А? — по-французски спросил он, как бы продолжая разговор, не раз веденный во время путешествия.

[¶43] “Enough! What nonsense! Above all, try to be respectful and cautious with the old prince.”

> Russian: — Полно, глупости! Главное дело — старайся быть почтителен и благоразумен с старым князем.

[¶44] “If he starts a row I’ll go away,” said Prince Anatole. “I can’t bear those old men! Eh?”

> Russian: — Ежели он будет браниться, я уйду, — сказал Анатоль. — Я этих стариков терпеть не могу. А?

[¶45] “Remember, for you everything depends on this.”

> Russian: — Помни, что для тебя от этого зависит всё.

[¶46] In the meantime, not only was it known in the maidservants’ rooms that the minister and his son had arrived, but the appearance of both had been minutely described. Princess Mary was sitting alone in her room, vainly trying to master her agitation.

> Russian: В это время в девичьей не только был известен приезд министра с сыном, но внешний вид их обоих был уже подробно описан. Княжна Марья сидела одна в своей комнате и тщетно пыталась преодолеть свое внутреннее волнение.

[¶47] “Why did they write, why did Lise tell me about it? It can never happen!” she said, looking at herself in the glass. “How shall I enter the drawing room? Even if I like him I can’t now be myself with him.” The mere thought of her father’s look filled her with terror. The little princess and Mademoiselle Bourienne had already received from Másha, the lady’s maid, the necessary report of how handsome the minister’s son was, with his rosy cheeks and dark eyebrows, and with what difficulty the father had dragged his legs upstairs while the son had followed him like an eagle, three steps at a time. Having received this information, the little princess and Mademoiselle Bourienne, whose chattering voices had reached her from the corridor, went into Princess Mary’s room.

> Russian: «Зачем они писали, зачем Лиза говорила мне про это? Ведь этого не может быть! — говорила она себе, взглядывая в зеркало. — Как я выйду в гостиную? Ежели бы он даже мне понравился, я бы не могла быть теперь с ним сама собою». Одна мысль о взгляде ее отца приводила ее в ужас. Маленькая княгиня и m-lle Bourienne получили уже все нужные сведения от горничной Маши о том, какой румяный, чернобровый красавец был министерский сын, и о том, как папенька их насилу ноги проволок на лестницу, а он, как орел, шагая по три ступеньки, пробежал за ним. Получив эти сведения, маленькая княгиня с m-lle Bourienne, еще из коридора слышные своими оживленно-переговаривавшими голосами, вошли в комнату княжны.

[¶48] “You know they’ve come, Marie?” said the little princess, waddling in, and sinking heavily into an armchair.

> Russian: — Ils sont arrivés, Marie, вы знаете? — сказала маленькая княгиня, переваливаясь своим животом и тяжело опускаясь на кресло.

[¶49] She was no longer in the loose gown she generally wore in the morning, but had on one of her best dresses. Her hair was carefully done and her face was animated, which, however, did not conceal its sunken and faded outlines. Dressed as she used to be in Petersburg society, it was still more noticeable how much plainer she had become. Some unobtrusive touch had been added to Mademoiselle Bourienne’s toilet which rendered her fresh and pretty face yet more attractive.

> Russian: Она уже не была в той блузе, в которой сидела поутру, a на ней было одно из лучших ее платьев; голова ее была тщательно убрана, и на лице ее было оживление, не скрывавшее, однако, опустившихся и помертвевших очертаний лица. В том наряде, в котором она бывала обыкновенно в обществах в Петербурге, еще заметнее было, как много она подурнела. На m-lle Bourienne тоже появилось уже незаметно какое-то усовершенствование наряда, которое придавало ее хорошенькому, свеженькому лицу еще более привлекательности.

[¶50] “What! Are you going to remain as you are, dear princess?” she began. “They’ll be announcing that the gentlemen are in the drawing room and we shall have to go down, and you have not smartened yourself up at all!”

> Russian: — Eh bien, et vous restez comme vous êtes, chère princesse? — заговорила она. — On va venir annoncer, que ces messieurs sont au salon; il faudra descendre, et vous ne faites pas un petit brin de toilette!

[¶51] The little princess got up, rang for the maid, and hurriedly and merrily began to devise and carry out a plan of how Princess Mary should be dressed. Princess Mary’s self-esteem was wounded by the fact that the arrival of a suitor agitated her, and still more so by both her companions’ not having the least conception that it could be otherwise. To tell them that she felt ashamed for herself and for them would be to betray her agitation, while to decline their offers to dress her would prolong their banter and insistence. She flushed, her beautiful eyes grew dim, red blotches came on her face, and it took on the unattractive martyrlike expression it so often wore, as she submitted herself to Mademoiselle Bourienne and Lise. Both these women quite sincerely tried to make her look pretty. She was so plain that neither of them could think of her as a rival, so they began dressing her with perfect sincerity, and with the naïve and firm conviction women have that dress can make a face pretty.

> Russian: Маленькая княгиня поднялась с кресла, позвонила горничную и поспешно и весело принялась придумывать наряд для княжны Марьи и приводить его в исполнение. Княжна Марья чувствовала себя оскорбленною в чувстве собственного достоинства тем, что приезд обещанного ей жениха волновал ее, и еще более она была оскорблена тем, что обе ее подруги и не предполагали, чтоб это могло быть иначе. Сказать им, как ей совестно было за себя и за них, это значило выдать свое волнение; кроме того отказаться от наряжания, которое предлагали ей, повело бы к продолжительным шуткам и настаиваниям. Она вспыхнула, прекрасные глаза ее потухли, лицо ее покрылось пятнами и с тем некрасивым выражением жертвы, чаще всего останавливавшемся на ее лице, она отдалась во власть m-lle Bourienne и Лизы. Обе женщины заботились совершенно искренно о том, чтобы сделать ее красивою. Она была так дурна, что ни одной из них не могла прийти мысль о соперничестве с нею; поэтому они совершенно искренно, с тем наивным и твердым убеждением женщин, что наряд может сделать лицо красивым, принялись за ее одеванье.

[¶52] “No really, my dear, this dress is not pretty,” said Lise, looking sideways at Princess Mary from a little distance. “You have a maroon dress, have it fetched. Really! You know the fate of your whole life may be at stake. But this one is too light, it’s not becoming!”

> Russian: — Нет, право, ma bonne amie, это платье нехорошо, — говорила Лиза, издалека боком взглядывая на княжну: — вели подать, у тебя там есть масакà. Право! Чтó ж, ведь это, может быть, судьба жизни решается. А это слишком светло, нехорошо, нет, нехорошо!

[¶53] It was not the dress, but the face and whole figure of Princess Mary that was not pretty, but neither Mademoiselle Bourienne nor the little princess felt this; they still thought that if a blue ribbon were placed in the hair, the hair combed up, and the blue scarf arranged lower on the best maroon dress, and so on, all would be well. They forgot that the frightened face and the figure could not be altered, and that however they might change the setting and adornment of that face, it would still remain piteous and plain. After two or three changes to which Princess Mary meekly submitted, just as her hair had been arranged on the top of her head (a style that quite altered and spoiled her looks) and she had put on a maroon dress with a pale-blue scarf, the little princess walked twice round her, now adjusting a fold of the dress with her little hand, now arranging the scarf and looking at her with her head bent first on one side and then on the other.

> Russian: Нехорошо было не платье, но лицо и вся фигура княжны, но этого не чувствовали m-lle Bourienne и маленькая княгиня; им всё казалось, что ежели приложить голубую ленту к волосам, зачесанным кверху, и спустить голубой шарф с коричневого платья и т. п., то всё будет хорошо. Они забывали, что испуганное лицо и фигуру нельзя было изменить, и потому, как они ни видоизменяли раму и украшение этого лица, само лицо оставалось жалко и некрасиво. После двух или трех перемен, которым покорно подчинялась княжна Марья, в ту минуту, как она была зачесана кверху (прическа, совершенно изменявшая и портившая ее лицо), в голубом шарфе и масакà нарядном платье, маленькая княгиня раза два обошла кругом нее, маленькою ручкой оправила тут складку платья, там подернула шарф и посмотрела, склонив голову, то с той, то с другой стороны.

[¶54] “No, it will not do,” she said decidedly, clasping her hands. “No, Mary, really this dress does not suit you. I prefer you in your little gray everyday dress. Now please, do it for my sake. Katie,” she said to the maid, “bring the princess her gray dress, and you’ll see, Mademoiselle Bourienne, how I shall arrange it,” she added, smiling with a foretaste of artistic pleasure.

> Russian: — Нет, это нельзя, — сказала она решительно, всплеснув руками. — Non, Marie, décidement ça ne vous va pas. Je vous aime mieux dans votre petite robe grise de tous les jours. Non, de grâce, faites cela pour moi. Катя, — сказала она горничной, — принеси княжне серенькое платье, и посмотрите, m-lle Bourienne, как я это устрою, — сказала она с улыбкой предвкушения артистической радости.

[¶55] But when Katie brought the required dress, Princess Mary remained sitting motionless before the glass, looking at her face, and saw in the mirror her eyes full of tears and her mouth quivering, ready to burst into sobs.

> Russian: Но когда Катя принесла требуемое платье, княжна Марья неподвижно всё сидела перед зеркалом, глядя на свое лицо, и в зеркале увидала, что в глазах ее стоят слезы, и что рот ее дрожит, приготовляясь к рыданиям.

[¶56] “Come, dear princess,” said Mademoiselle Bourienne, “just one more little effort.”

> Russian: — Voyons, chère princesse, — сказала m-lle Bourienne, — encore un petit effort.

[¶57] The little princess, taking the dress from the maid, came up to Princess Mary.

> Russian: Маленькая княгиня, взяв платье из рук горничной, подходила к княжне Марье.

[¶58] “Well, now we’ll arrange something quite simple and becoming,” she said.

> Russian: — Нет, теперь мы это сделаем просто, мило, — говорила она.

[¶59] The three voices, hers, Mademoiselle Bourienne’s, and Katie’s, who was laughing at something, mingled in a merry sound, like the chirping of birds.

> Russian: Голоса ее, m-lle Bourienne и Кати, которая о чем-то засмеялась, сливались в веселое лепетанье, похожее на пение птиц.

[¶60] “No, leave me alone,” said Princess Mary.

> Russian: — Non, laissez-moi, — сказала княжна.

[¶61] Her voice sounded so serious and so sad that the chirping of the birds was silenced at once. They looked at the beautiful, large, thoughtful eyes full of tears and of thoughts, gazing shiningly and imploringly at them, and understood that it was useless and even cruel to insist.

> Russian: И голос ее звучал такой серьезностью и страданием, что лепетанье птиц тотчас же замолкло. Они посмотрели на большие, прекрасные глаза, полные слез и мысли, ясно и умоляюще смотревшие на них, и поняли, что настаивать бесполезно и даже жестоко.

[¶62] “At least, change your coiffure,” said the little princess. “Didn’t I tell you,” she went on, turning reproachfully to Mademoiselle Bourienne, “Mary’s is a face which such a coiffure does not suit in the least. Not in the least! Please change it.”

> Russian: — Au moins changez de coiffure, — сказала маленькая княгиня. — Je vous disais, — с упреком сказала она, обращаясь к m-lle Bourienne, — Marie a une de ces figures, auxquelles ce genre de coiffure ne va pas du tout. Mais du tout, du tout. Changez de grâce.

[¶63] “Leave me alone, please leave me alone! It is all quite the same to me,” answered a voice struggling with tears.

> Russian: — Laissez-moi, laissez-moi, tout ça m’est parfaitement égal, — отвечал голос, едва удерживающий слезы.

[¶64] Mademoiselle Bourienne and the little princess had to own to themselves that Princess Mary in this guise looked very plain, worse than usual, but it was too late. She was looking at them with an expression they both knew, an expression thoughtful and sad. This expression in Princess Mary did not frighten them (she never inspired fear in anyone), but they knew that when it appeared on her face, she became mute and was not to be shaken in her determination.

> Russian: M-lle Bourienne и маленькая княгиня должны были признаться самим себе, что княжна Марья в этом виде была очень дурна, хуже, чем всегда; но было уже поздно. Она смотрела на них с тем выражением, которое они знали, выражением мысли и грусти. Выражение это не внушало им страха к княжне Марье. (Этого чувства она никому не внушала.) Но они знали, что когда на ее лице появлялось это выражение, она была молчалива и непоколебима в своих решениях.

[¶65] “You will change it, won’t you?” said Lise. And as Princess Mary gave no answer, she left the room.

> Russian: — Vous changerez, n’est-ce pas? — сказала Лиза, и когда княжна Марья ничего не ответила, Лиза вышла из комнаты.

[¶66] Princess Mary was left alone. She did not comply with Lise’s request, she not only left her hair as it was, but did not even look in her glass. Letting her arms fall helplessly, she sat with downcast eyes and pondered. A husband, a man, a strong dominant and strangely attractive being rose in her imagination, and carried her into a totally different happy world of his own. She fancied a child, her own—such as she had seen the day before in the arms of her nurse’s daughter—at her own breast, the husband standing by and gazing tenderly at her and the child. “But no, it is impossible, I am too ugly,” she thought.

> Russian: Княжна Марья осталась одна. Она не исполнила желания Лизы и не только не переменила прически, но и не взглянула на себя в зеркало. Она, бессильно опустив глаза и руки, молча сидела и думала. Ей представлялся муж, мужчина, сильное, преобладающее и непонятно-привлекательное существо, переносящее ее вдруг в свой, совершенно другой, счастливый мир. Ребенок свой, такой, какого она видела вчера у дочери кормилицы, — представлялся ей у своей собственной груди. Муж стоит и нежно смотрит на нее и ребенка. «Но нет, это невозможно, я слишком дурна», думала она.

[¶67] “Please come to tea. The prince will be out in a moment,” came the maid’s voice at the door.

> Russian: — Пожалуйте к чаю. Князь сейчас выйдут, — сказал, из-за двери голос горничной.

[¶68] She roused herself, and felt appalled at what she had been thinking, and before going down she went into the room where the icons hung and, her eyes fixed on the dark face of a large icon of the Saviour lit by a lamp, she stood before it with folded hands for a few moments. A painful doubt filled her soul. Could the joy of love, of earthly love for a man, be for her? In her thoughts of marriage Princess Mary dreamed of happiness and of children, but her strongest, most deeply hidden longing was for earthly love. The more she tried to hide this feeling from others and even from herself, the stronger it grew. “O God,” she said, “how am I to stifle in my heart these temptations of the devil? How am I to renounce forever these vile fancies, so as peacefully to fulfill Thy will?” And scarcely had she put that question than God gave her the answer in her own heart. “Desire nothing for thyself, seek nothing, be not anxious or envious. Man’s future and thy own fate must remain hidden from thee, but live so that thou mayest be ready for anything. If it be God’s will to prove thee in the duties of marriage, be ready to fulfill His will.” With this consoling thought (but yet with a hope for the fulfillment of her forbidden earthly longing) Princess Mary sighed, and having crossed herself went down, thinking neither of her gown and coiffure nor of how she would go in nor of what she would say. What could all that matter in comparison with the will of God, without Whose care not a hair of man’s head can fall?

> Russian: Она очнулась и ужаснулась тому, о чем она думала. И прежде чем итти вниз, она встала, вошла в образную и, устремив на освещенный лампадой черный лик большого образа Спасителя, простояла перед ним несколько минут с сложенными руками. В душе княжны Марьи было мучительное сомненье. Возможна ли для нее радость любви, земной любви к мужчине? В помышлениях о браке княжне Марье мечталось и семейное счастие, и дети, но главною, сильнейшею и затаенною ее мечтой была любовь земная. Чувство было тем сильнее, чем более она старалась скрывать его от других и даже от самой себя. Боже мой, — говорила она, — как мне подавить в сердце своем эти мысли дьявола? Как мне отказаться так, навсегда от злых помыслов, чтобы спокойно исполнять Твою волю? И едва она сделала этот вопрос, как Бог уже отвечал ей в ее собственном сердце: «Не желай ничего для себя; не ищи, не волнуйся, не завидуй. Будущее людей и твоя судьба должна быть неизвестна тебе; но живи так, чтобы быть готовою ко всему. Если Богу угодно будет испытать тебя в обязанностях брака, будь готова исполнить Его волю». С этою успокоительною мыслью (но всё-таки с надеждой на исполнение своей запрещенной, земной мечты) княжна Марья, вздохнув, перекрестилась и сошла вниз, не думая ни о своем платье, ни о прическе, ни о том, как она войдет и чтó скажет. Чтó могло всё это значить в сравнении с предопределением Бога, без воли Которого не падет ни один волос с головы человеческой.