At dawn on the sixteenth of November, Denísov’s squadron, in which Nicholas Rostóv served and which was in Prince Bagratión’s detachment, moved from the place where it had spent the night, advancing into action as arranged, and after going behind other columns for about two thirds of a mile was stopped on the highroad. Rostóv saw the Cossacks and then the first and second squadrons of hussars and infantry battalions and artillery pass by and go forward and then Generals Bagratión and Dolgorúkov ride past with their adjutants. All the fear before action which he had experienced as previously, all the inner struggle to conquer that fear, all his dreams of distinguishing himself as a true hussar in this battle, had been wasted. Their squadron remained in reserve and Nicholas Rostóv spent that day in a dull and wretched mood. At nine in the morning, he heard firing in front and shouts of hurrah, and saw wounded being brought back (there were not many of them), and at last he saw how a whole detachment of French cavalry was brought in, convoyed by a sótnya of Cossacks. Evidently the affair was over and, though not big, had been a successful engagement. The men and officers returning spoke of a brilliant victory, of the occupation of the town of Wischau and the capture of a whole French squadron. The day was bright and sunny after a sharp night frost, and the cheerful glitter of that autumn day was in keeping with the news of victory which was conveyed, not only by the tales of those who had taken part in it, but also by the joyful expression on the faces of soldiers, officers, generals, and adjutants, as they passed Rostóv going or coming. And Nicholas, who had vainly suffered all the dread that precedes a battle and had spent that happy day in inactivity, was all the more depressed.
На заре 16-го числа эскадрон Денисова, в котором служил Николай Ростов, и который был в отряде князя Багратиона, двинулся с ночлега в дело, как говорили, и, пройдя около версты позади других колонн, был остановлен на большой дороге. Ростов видел, как мимо его прошли вперед казаки, 1-й и 2-й эскадрон гусар, пехотные батальоны с артиллерией и проехали генералы Багратион и Долгоруков с адъютантами. Весь страх, который он, как и прежде, испытывал перед делом; вся внутренняя борьба, посредством которой он преодолевал этот страх; все его мечтания о том, как он по-гусарски отличится в этом деле, — пропали даром. Эскадрон их был оставлен в резерве, и Николай Ростов скучно и тоскливо провел этот день. В 9-м часу утра он услыхал пальбу впереди себя, крики ура, видел привозимых назад раненых (их было немного) и, наконец, видел, как в середине сотни казаков провели целый отряд французских кавалеристов. Очевидно, дело было кончено, и дело было, очевидно небольшое, но счастливое. Проходившие назад солдаты и офицеры рассказывали о блестящей победе, о занятии города Вишау и взятии в плен целого французского эскадрона. День был ясный, солнечный, после сильного ночного заморозка, и веселый блеск осеннего дня совпадал с известием о победе, которое передавали не только рассказы участвовавших в нем, но и радостное выражение лиц солдат, офицеров, генералов и адъютантов, ехавших туда и оттуда мимо Ростова. Тем больнее щемило сердце Николая, напрасно перестрадавшего весь страх, предшествующий сражению, и пробывшего этот веселый день в бездействии.
“Come here, Wostóv. Let’s dwink to dwown our gwief!” shouted Denísov, who had settled down by the roadside with a flask and some food.
— Ростов, иди сюда, выпьем с горя! — крикнул Денисов, усевшись на краю дороги перед фляжкой и закуской.
The officers gathered round Denísov’s canteen, eating and talking. “There! They are bringing another!” cried one of the officers, indicating a captive French dragoon who was being brought in on foot by two Cossacks.
Офицеры собрались кружком, закусывая и разговаривая, около погребца Денисова. — Вот еще одного ведут! — сказал один из офицеров, указывая на французского пленного драгуна, которого вели пешком два казака.
One of them was leading by the bridle a fine large French horse he had taken from the prisoner.
Один из них вел в поводу взятую у пленного рослую и красивую французскую лошадь.
“Sell us that horse!” Denísov called out to the Cossacks.
— Продай лошадь! — крикнул Денисов казаку.
“If you like, your honor!”
— Изволь, ваше благородие...
The officers got up and stood round the Cossacks and their prisoner. The French dragoon was a young Alsatian who spoke French with a German accent. He was breathless with agitation, his face was red, and when he heard some French spoken he at once began speaking to the officers, addressing first one, then another. He said he would not have been taken, it was not his fault but the corporal’s who had sent him to seize some horsecloths, though he had told him the Russians were there. And at every word he added: “But don’t hurt my little horse!” and stroked the animal. It was plain that he did not quite grasp where he was. Now he excused himself for having been taken prisoner and now, imagining himself before his own officers, insisted on his soldierly discipline and zeal in the service. He brought with him into our rearguard all the freshness of atmosphere of the French army, which was so alien to us.
Офицеры встали и окружили казаков и пленного француза. Французский драгун был молодой малый, альзасец, говоривший по-французски с немецким акцентом. Он задыхался от волнения, лицо его было красно, и, услыхав французский язык, он быстро заговорил с офицерами, обращаясь то к тому, то к другому. Он говорил, что его бы не взяли; что он не виноват в том, что его взяли, а виноват le caporal, который послал его захватить попоны, что он ему говорил, что уже русские там. И ко всякому слову он прибавлял: mais qu’on ne fasse pas de mal à mon petit cheval и ласкал свою лошадь. Видно было, что он не понимал хорошенько, где он находится. Он то извинялся, что его взяли, то, предполагая перед собою свое начальство, выказывал свою солдатскую исправность и заботливость о службе. Он донес с собой в наш ариергард во всей свежести атмосферу французского войска, которое так чуждо было для нас.
The Cossacks sold the horse for two gold pieces, and Rostóv, being the richest of the officers now that he had received his money, bought it.
Казаки отдали лошадь за два червонца, и Ростов, теперь, получив деньги, самый богатый из офицеров, купил ее.
“But don’t hurt my little horse!” said the Alsatian good-naturedly to Rostóv when the animal was handed over to the hussar.
— Mais qu’on ne fasse pas de mal à mon petit cheval, — добродушно сказал альзасец Ростову, когда лошадь передана была гусару.
Rostóv smilingly reassured the dragoon and gave him money.
Ростов, улыбаясь, успокоил драгуна и дал ему денег.
“Alley! Alley!” said the Cossack, touching the prisoner’s arm to make him go on.
— Алё, Алё! — сказал казак, трогая за руку пленного, чтоб он шел дальше.
“The Emperor! The Emperor!” was suddenly heard among the hussars.
— Государь! Государь! — вдруг послышалось между гусарами.
All began to run and bustle, and Rostóv saw coming up the road behind him several riders with white plumes in their hats. In a moment everyone was in his place, waiting.
Всё побежало, заторопилось, и Ростов увидал сзади по дороге несколько подъезжающих всадников с белыми султанами на шляпах. В одну минуту все были на местах и ждали.
Rostóv did not know or remember how he ran to his place and mounted. Instantly his regret at not having been in action and his dejected mood amid people of whom he was weary had gone, instantly every thought of himself had vanished. He was filled with happiness at his nearness to the Emperor. He felt that this nearness by itself made up to him for the day he had lost. He was happy as a lover when the longed-for moment of meeting arrives. Not daring to look round and without looking round, he was ecstatically conscious of his approach. He felt it not only from the sound of the hoofs of the approaching cavalcade, but because as he drew near everything grew brighter, more joyful, more significant, and more festive around him. Nearer and nearer to Rostóv came that sun shedding beams of mild and majestic light around, and already he felt himself enveloped in those beams, he heard his voice, that kindly, calm, and majestic voice that was yet so simple! And as if in accord with Rostóv’s feeling, there was a deathly stillness amid which was heard the Emperor’s voice.
Ростов не помнил и не чувствовал, как он добежал до своего места и сел на лошадь. Мгновенно прошло его сожаление о неучастии в деле, его будничное расположение духа в кругу приглядевшихся лиц, мгновенно исчезла всякая мысль о себе: он весь поглощен был чувством счастия, происходящего от близости государя. Он чувствовал себя одною этою близостью вознагражденным за потерю нынешнего дня. Он был счастлив, как любовник, дождавшийся ожидаемого свидания. Не смея оглядываться во фронте и не оглядываясь, он чувствовал восторженным чутьем его приближение. И он чувствовал это не по одному звуку копыт лошадей приближавшейся кавалькады, но он чувствовал это потому, что, по мере приближения, всё светлее, радостнее и значительнее и праздничнее делалось вокруг него. Всё ближе и ближе подвигалось это солнце для Ростова, распространяя вокруг себя лучи кроткого и величественного света, и вот он уже чувствует себя захваченным этими лучами, он слышит его голос — этот ласковый, спокойный, величественный и вместе с тем столь простой голос. Как и должно было быть по чувству Ростова, наступила мертвая тишина, и в этой тишине раздались звуки голоса государя.
“The Pávlograd hussars?” he inquired.
— Les huzards de Pavlograd? — вопросительно сказал он.
“The reserves, sire!” replied a voice, a very human one compared to that which had said: “The Pávlograd hussars?”
— La réserve, sire! — отвечал чей-то голос, столь человеческий после того нечеловеческого голоса, который сказал: Les huzards de Pavlograd?
The Emperor drew level with Rostóv and halted. Alexander’s face was even more beautiful than it had been three days before at the review. It shone with such gaiety and youth, such innocent youth, that it suggested the liveliness of a fourteen-year-old boy, and yet it was the face of the majestic Emperor. Casually, while surveying the squadron, the Emperor’s eyes met Rostóv’s and rested on them for not more than two seconds. Whether or no the Emperor understood what was going on in Rostóv’s soul (it seemed to Rostóv that he understood everything), at any rate his light-blue eyes gazed for about two seconds into Rostóv’s face. A gentle, mild light poured from them. Then all at once he raised his eyebrows, abruptly touched his horse with his left foot, and galloped on.
Государь поровнялся с Ростовым и остановился. Лицо Александра было еще прекраснее, чем на смотру три дня тому назад. Оно сияло такою веселостью и молодостью, такою невинною молодостью, что напоминало ребяческую четырнадцатилетнюю резвость, и вместе с тем это было всё-таки лицо величественного императора. Случайно оглядывая эскадрон, глаза государя встретились с глазами Ростова и не более как на две секунды остановились на них. Понял ли государь, чтò делалось в душе Ростова (Ростову казалось, что он всё понял), но он посмотрел секунды две своими голубыми глазами в лицо Ростова. (Мягко и кротко лился из них свет.) Потом вдруг он приподнял брови, резким движением ударил левою ногой лошадь и галопом поехал вперед.
The younger Emperor could not restrain his wish to be present at the battle and, in spite of the remonstrances of his courtiers, at twelve o’clock left the third column with which he had been and galloped toward the vanguard. Before he came up with the hussars, several adjutants met him with news of the successful result of the action.
Молодой император не мог воздержаться от желания присутствовать при сражении и, несмотря на все представления придворных, в 12 часов, отделившись от 3-й колонны, при которой он следовал, поскакал к авангарду. Еще не доезжая до гусар, несколько адъютантов встретили его с известием о счастливом исходе дела.
This battle, which consisted in the capture of a French squadron, was represented as a brilliant victory over the French, and so the Emperor and the whole army, especially while the smoke hung over the battlefield, believed that the French had been defeated and were retreating against their will. A few minutes after the Emperor had passed, the Pávlograd division was ordered to advance. In Wischau itself, a petty German town, Rostóv saw the Emperor again. In the market place, where there had been some rather heavy firing before the Emperor’s arrival, lay several killed and wounded soldiers whom there had not been time to move. The Emperor, surrounded by his suite of officers and courtiers, was riding a bobtailed chestnut mare, a different one from that which he had ridden at the review, and bending to one side he gracefully held a gold lorgnette to his eyes and looked at a soldier who lay prone, with blood on his uncovered head. The wounded soldier was so dirty, coarse, and revolting that his proximity to the Emperor shocked Rostóv. Rostóv saw how the Emperor’s rather round shoulders shuddered as if a cold shiver had run down them, how his left foot began convulsively tapping the horse’s side with the spur, and how the well-trained horse looked round unconcerned and did not stir. An adjutant, dismounting, lifted the soldier under the arms to place him on a stretcher that had been brought. The soldier groaned.
Сражение, состоявшее только в том, что захвачен эскадрон французов, было представлено как блестящая победа над французами, и потому государь и вся армия, особенно пока не разошелся еще пороховой дым на поле сражения, верили, что французы побеждены и отступают против своей воли. Несколько минут после того, как проехал государь, дивизион павлоградцев потребовали вперед. В самом Вишау, маленьком немецком городке, Ростов еще раз увидал государя. На площади города, на которой была до приезда государя довольно сильная перестрелка, лежало несколько человек убитых и раненых, которых не успели подобрать. Государь, окруженный свитою военных и невоенных, был на рыжей, уже другой, чем на смотру, энглизированной кобыле и, склонившись на бок, грациозным жестом держа золотой лорнет у глаза, смотрел в него на лежащего ничком, без кивера, с окровавленною головою солдата. Солдат раненый был так нечист, груб и гадок, что Ростова оскорбила близость его к государю. Ростов видел, как содрогнулись, как бы от пробежавшего мороза, сутуловатые плечи государя, как левая нога его судорожно стала бить шпорой бок лошади, и как приученная лошадь равнодушно оглядывалась и не трогалась с места. Слезший с лошади адъютант взял под руки солдата и стал класть на появившиеся носилки. Солдат застонал.
“Gently, gently! Can’t you do it more gently?” said the Emperor apparently suffering more than the dying soldier, and he rode away.
— Тише, тише, разве нельзя тише? — видимо, более страдая, чем умирающий солдат, проговорил государь и отъехал прочь.
Rostóv saw tears filling the Emperor’s eyes and heard him, as he was riding away, say to Czartorýski: “What a terrible thing war is: what a terrible thing! Quelle terrible chose que la guerre!”
Ростов видел слезы, наполнившие глаза государя, и слышал, как он, отъезжая, по-французски сказал Чарторижскому: — Какая ужасная вещь война, какая ужасная вещь! Quelle Au terrible chose que la guerre!
The troops of the vanguard were stationed before Wischau, within sight of the enemy’s lines, which all day long had yielded ground to us at the least firing. The Emperor’s gratitude was announced to the vanguard, rewards were promised, and the men received a double ration of vodka. The campfires crackled and the soldiers’ songs resounded even more merrily than on the previous night. Denísov celebrated his promotion to the rank of major, and Rostóv, who had already drunk enough, at the end of the feast proposed the Emperor’s health. “Not ‘our Sovereign, the Emperor,’ as they say at official dinners,” said he, “but the health of our Sovereign, that good, enchanting, and great man! Let us drink to his health and to the certain defeat of the French!”
Войска авангарда расположились впереди Вишау, в виду цепи неприятельской, уступавшей нам место при малейшей перестрелке в продолжение всего дня. Авангарду объявлена была благодарность государя, обещаны награды, и людям роздана двойная порция водки. Еще веселее, чем в прошлую ночь, трещали бивачные костры и раздавались солдатские песни. Денисов в эту ночь праздновал производство свое в майоры, и Ростов, уже довольно выпивший, в конце пирушки предложил тост за здоровье государя, но «не государя-императора, как говорят на официальных обедах, — сказал он, — а за здоровье государя, доброго, обворожительного и великого человека; пьем за его здоровье и за верную победу над французами!»
“If we fought before,” he said, “not letting the French pass, as at Schön Grabern, what shall we not do now when he is at the front? We will all die for him gladly! Is it not so, gentlemen? Perhaps I am not saying it right, I have drunk a good deal—but that is how I feel, and so do you too! To the health of Alexander the First! Hurrah!”
— Коли мы прежде дрались, — сказал он, — и не давали спуску французам, как под Шенграбеном, чтò же теперь будет, когда он впереди? Мы все умрем, с наслаждением умрем за него. Так, господа? Может быть, я не так говорю, я много выпил; да я так чувствую, и вы тоже. За здоровье Александра первого! Урра!
“Hurrah!” rang the enthusiastic voices of the officers.
— Урра! — зазвучали воодушевленные голоса офицеров.
And the old cavalry captain, Kírsten, shouted enthusiastically and no less sincerely than the twenty-year-old Rostóv.
И старый ротмистр Кирстен кричал воодушевленно и не менее искренно, чем двадцатилетний Ростов.
When the officers had emptied and smashed their glasses, Kírsten filled others and, in shirt sleeves and breeches, went glass in hand to the soldiers’ bonfires and with his long gray mustache, his white chest showing under his open shirt, he stood in a majestic pose in the light of the campfire, waving his uplifted arm.
Когда офицеры выпили и разбили свои стаканы, Кирстен налил другие и, в одной рубашке и рейтузах, с стаканом в руке подошел к солдатским кострам и в величественной позе взмахнув кверху рукой, с своими длинными седыми усами, белою грудью, видневшейся из-за распахнувшейся рубашки, остановился в свете костра.
“Lads! here’s to our Sovereign, the Emperor, and victory over our enemies! Hurrah!” he exclaimed in his dashing, old, hussar’s baritone.
— Ребята, за здоровье государя-императора, за победу над врагами, урра! — крикнул он своим молодецким, старческим, гусарским баритоном.
The hussars crowded round and responded heartily with loud shouts.
Гусары столпились и дружно отвечали громким криком.
Late that night, when all had separated, Denísov with his short hand patted his favorite, Rostóv, on the shoulder.
Поздно ночью, когда все разошлись, Денисов потрепал своею коротенькою рукой по плечу своего любимца Ростова.
“As there’s no one to fall in love with on campaign, he’s fallen in love with the Tsar,” he said.
— Вот на походе не в кого влюбиться, так он в царя влюбился, — сказал он.
“Denísov, don’t make fun of it!” cried Rostóv. “It is such a lofty, beautiful feeling, such a...”
— Денисов, ты этим не шути, — крикнул Ростов, — это такое высокое, такое прекрасное чувство, такое...
“I believe it, I believe it, fwiend, and I share and appwove...”
— Верю, верю, дружок, и разделяю и одобряю...
“No, you don’t understand!”
— Нет, не понимаешь!
And Rostóv got up and went wandering among the campfires, dreaming of what happiness it would be to die—not in saving the Emperor’s life (he did not even dare to dream of that), but simply to die before his eyes. He really was in love with the Tsar and the glory of the Russian arms and the hope of future triumph. And he was not the only man to experience that feeling during those memorable days preceding the battle of Austerlitz: nine tenths of the men in the Russian army were then in love, though less ecstatically, with their Tsar and the glory of the Russian arms.
И Ростов встал и пошел бродить между костров, мечтая о том, какое было бы счастие умереть, не спасая жизнь (об этом он и не смел мечтать), а просто умереть в глазах государя. Он действительно был влюблен и в царя, и в славу русского оружия, и в надежду будущего торжества. И не он один испытывал это чувство в те памятные дни, предшествующие Аустерлицкому сражению: девять десятых людей русской армии в то время были влюблены, хотя и менее восторженно, в своего царя и в славу русского оружия.