Shortly after nine o’clock that evening, Weyrother drove with his plans to Kutúzov’s quarters where the council of war was to be held. All the commanders of columns were summoned to the commander in chief’s and with the exception of Prince Bagratión, who declined to come, were all there at the appointed time.
В 10-м часу вечера Вейротер с своими планами переехал на квартиру Кутузова, где и был назначен военный совет. Все начальники колонн были потребованы к главнокомандующему, и, за исключением князя Багратиона, который отказался приехать, все явились к назначенному часу.
Weyrother, who was in full control of the proposed battle, by his eagerness and briskness presented a marked contrast to the dissatisfied and drowsy Kutúzov, who reluctantly played the part of chairman and president of the council of war. Weyrother evidently felt himself to be at the head of a movement that had already become unrestrainable. He was like a horse running downhill harnessed to a heavy cart. Whether he was pulling it or being pushed by it he did not know, but rushed along at headlong speed with no time to consider what this movement might lead to. Weyrother had been twice that evening to the enemy’s picket line to reconnoiter personally, and twice to the Emperors, Russian and Austrian, to report and explain, and to his headquarters where he had dictated the dispositions in German, and now, much exhausted, he arrived at Kutúzov’s. He was evidently so busy that he even forgot to be polite to the commander in chief. He interrupted him, talked rapidly and indistinctly, without looking at the man he was addressing, and did not reply to questions put to him. He was bespattered with mud and had a pitiful, weary, and distracted air, though at the same time he was haughty and self-confident.
Вейротер, бывший полным распорядителем предполагаемого сражения, представлял своею оживленностью и торопливостью резкую противоположность с недовольным и сонным Кутузовым, неохотно игравшим роль председателя и руководителя военного совета. Вейротер, очевидно, чувствовал себя во главе движения, которое стало уже неудержимо. Он был, как запряженная лошадь, разбежавшаяся с возом под гору. Он ли вез, или его гнало, он не знал; но он несся во всю возможную быстроту, не имея времени уже обсуждать того, к чему поведет это движение. Вейротер в этот вечер был два раза для личного осмотра в цепи неприятеля и два раза у государей, русского и австрийского, для доклада и объяснений, и в своей канцелярии, где он диктовал немецкую диспозицию. Он, измученный, приехал теперь к Кутузову. Он, видимо, так был занят, что забывал даже быть почтительным с главнокомандующим: он перебивал его, говорил быстро, неясно, не глядя в лицо собеседника, не отвечая на делаемые ему вопросы, был испачкан грязью и имел вид жалкий, измученный, растерянный и вместе с тем самонадеянный и гордый.
Kutúzov was occupying a nobleman’s castle of modest dimensions near Ostralitz. In the large drawing room which had become the commander in chief’s office were gathered Kutúzov himself, Weyrother, and the members of the council of war. They were drinking tea, and only awaited Prince Bagratión to begin the council. At last Bagratión’s orderly came with the news that the prince could not attend. Prince Andrew came in to inform the commander in chief of this and, availing himself of permission previously given him by Kutúzov to be present at the council, he remained in the room.
Кутузов занимал небольшой дворянский зàмок около Остралиц. В большой гостиной, сделавшейся кабинетом главнокомандующего, собрались: сам Кутузов, Вейротер и члены военного совета. Они пили чай. Ожидали только князя Багратиона, чтобы приступить к военному совету. В 8-м часу приехал ординарец Багратиона с известием, что князь быть не может. Князь Андрей пришел доложить о том главнокомандующему и, пользуясь прежде данным ему Кутузовым позволением присутствовать при совете, остался в комнате.
“Since Prince Bagratión is not coming, we may begin,” said Weyrother, hurriedly rising from his seat and going up to the table on which an enormous map of the environs of Brünn was spread out.
— Так как князь Багратион не будет, то мы можем начинать, — сказал Вейротер, поспешно вставая с своего места и приближаясь к столу, на котором была разложена огромная карта окрестностей Брюнна.
Kutúzov, with his uniform unbuttoned so that his fat neck bulged over his collar as if escaping, was sitting almost asleep in a low chair, with his podgy old hands resting symmetrically on its arms. At the sound of Weyrother’s voice, he opened his one eye with an effort.
Кутузов в расстегнутом мундире, из которого, как бы освободившись, выплыла на воротник его жирная шея, сидел в волтеровском кресле, положив симметрично пухлые старческие руки на подлокотники, и почти спал. На звук голоса Вейротера он с усилием открыл единственный глаз.
“Yes, yes, if you please! It is already late,” said he, and nodding his head he let it droop and again closed his eye.
— Да, да, пожалуйста, а то поздно, — проговорил он и, кивнув головой, опустил ее и опять закрыл глаза.
If at first the members of the council thought that Kutúzov was pretending to sleep, the sounds his nose emitted during the reading that followed proved that the commander in chief at that moment was absorbed by a far more serious matter than a desire to show his contempt for the dispositions or anything else—he was engaged in satisfying the irresistible human need for sleep. He really was asleep. Weyrother, with the gesture of a man too busy to lose a moment, glanced at Kutúzov and, having convinced himself that he was asleep, took up a paper and in a loud, monotonous voice began to read out the dispositions for the impending battle, under a heading which he also read out:
Ежели первое время члены совета думали, что Кутузов притворялся спящим, то звуки, которые он издавал носом во время последующего чтения, доказывали, что в эту минуту для главнокомандующего дело шло о гораздо важнейшем, чем о желании выказать свое презрение к диспозиции или к чему бы то ни было: дело шло для него о неудержимом удовлетворении человеческой потребности — сна. Он действительно спал. Вейротер с движением человека, слишком занятого для того, чтобы терять хоть одну минуту времени, взглянул на Кутузова и, убедившись, что он спит, взял бумагу и громким однообразным тоном начал читать диспозицию будущего сражения под заглавием, которое он тоже прочел:
“Dispositions for an attack on the enemy position behind Kobelnitz and Sokolnitz, November 30, 1805.”
«Диспозиция к атаке неприятельской позиции позади Кобельница и Сокольница, 20-го ноября 1805 года».
The dispositions were very complicated and difficult. They began as follows:
Диспозиция была очень сложная и трудная. В оригинальной диспозиции значилось:
“As the enemy’s left wing rests on wooded hills and his right extends along Kobelnitz and Sokolnitz behind the ponds that are there, while we, on the other hand, with our left wing by far outflank his right, it is advantageous to attack the enemy’s latter wing especially if we occupy the villages of Sokolnitz and Kobelnitz, whereby we can both fall on his flank and pursue him over the plain between Schlappanitz and the Thuerassa forest, avoiding the defiles of Schlappanitz and Bellowitz which cover the enemy’s front. For this object it is necessary that... The first column marches... The second column marches... The third column marches...” and so on, read Weyrother. The generals seemed to listen reluctantly to the difficult dispositions. The tall, fair-haired General Buxhöwden stood, leaning his back against the wall, his eyes fixed on a burning candle, and seemed not to listen or even to wish to be thought to listen. Exactly opposite Weyrother, with his glistening wide-open eyes fixed upon him and his mustache twisted upwards, sat the ruddy Milorádovich in a military pose, his elbows turned outwards, his hands on his knees, and his shoulders raised. He remained stubbornly silent, gazing at Weyrother’s face, and only turned away his eyes when the Austrian chief of staff finished reading. Then Milorádovich looked round significantly at the other generals. But one could not tell from that significant look whether he agreed or disagreed and was satisfied or not with the arrangements. Next to Weyrother sat Count Langeron who, with a subtle smile that never left his typically southern French face during the whole time of the reading, gazed at his delicate fingers which rapidly twirled by its corners a gold snuffbox on which was a portrait. In the middle of one of the longest sentences, he stopped the rotary motion of the snuffbox, raised his head, and with inimical politeness lurking in the corners of his thin lips interrupted Weyrother, wishing to say something. But the Austrian general, continuing to read, frowned angrily and jerked his elbows, as if to say: “You can tell me your views later, but now be so good as to look at the map and listen.” Langeron lifted his eyes with an expression of perplexity, turned round to Milorádovich as if seeking an explanation, but meeting the latter’s impressive but meaningless gaze drooped his eyes sadly and again took to twirling his snuffbox.
Da der Feind mit seinem linken Fluegel an die mit Wald bedeckten Berge lehnt und sich mit seinem rechten Fluegel laеngs Kobelnitz und Sokolnitz hinter die dort befindlichen Teiche zieht, wir im Gegentheil mit unserem linken Fluegel seinen rechten sehr debordiren, so ist es vortheilhaft letzteren Fluegel dse Feindes zu attakiren, besonders wenn wir die Doerfer Sokolnitz und Kobelnitz im Besitze haben, wodurch wir dem Feind zugleich in die Flanke fallen und ihn auf der Flaeche zwischen Schlapanitz und dem Thuerassa-Walde verfolgen koennen, indem wir dem Defileen von Schlapanitz und Bellowitz ausweichen, welche die feindliche Front decken. Zu diesem Endzwecke ist es noethig... Die erste Kolonne marschirt... die zweite Kolonne marschirt... die dritte Kolonne marschirt... и т. д., читал Вейротер. Генералы, казалось, неохотно слушали трудную диспозицию. Белокурый высокий генерал Буксгевден стоял, прислонившись спиною к стене, и, остановив свои глаза на горевшей свече, казалось, не слушал и даже не хотел, чтобы думали, что он слушает. Прямо против Вейротера, устремив на него свои блестящие открытые глаза, в воинственной позе, оперев руки с выгнутыми наружу локтями на колени, сидел румяный Милорадович с приподнятыми усами и плечами. Он упорно молчал, глядя в лицо Вейротера, и спускал с него глаза только в то время, когда австрийский начальник штаба замолкал. В это время Милорадович значительно оглядывался на других генералов. Но по значению этого значительного взгляда нельзя было понять, был ли он согласен или несогласен, доволен или недоволен диспозицией. Ближе всех к Вейротеру сидел граф Ланжерон и с тонкою улыбкой южного французского лица, не покидавшей его во всё время чтения, глядел на свои тонкие пальцы, быстро перевертывавшие за углы золотую табакерку с портретом. В середине одного из длиннейших периодов он остановил вращательное движение табакерки, поднял голову и с неприятною учтивостью на самых концах тонких губ перебил Вейротера и хотел сказать что-то: но австрийский генерал, не прерывая чтения, сердито нахмурился и замахал локтями, как бы говоря: потом, потом вы мне скажете свои мысли, теперь извольте смотреть на карту и слушать. Ланжерон поднял глаза кверху с выражением недоумения, оглянулся на Милорадовича, как бы ища объяснения, но, встретив значительный, ничего не значащий взгляд Милорадовича, грустно опустил глаза и опять принялся вертеть табакерку.
“A geography lesson!” he muttered as if to himself, but loud enough to be heard.
— Une leçon de géographie, — проговорил он как бы про себя, но довольно громко, чтоб его слышали.
Przebyszéwski, with respectful but dignified politeness, held his hand to his ear toward Weyrother, with the air of a man absorbed in attention. Dohktúrov, a little man, sat opposite Weyrother, with an assiduous and modest mien, and stooping over the outspread map conscientiously studied the dispositions and the unfamiliar locality. He asked Weyrother several times to repeat words he had not clearly heard and the difficult names of villages. Weyrother complied and Dohktúrov noted them down.
Пржебышевский с почтительною, но достойною учтивостью пригнул рукою ухо к Вейротеру, имея вид человека, поглощенного вниманием. Маленький ростом Дохтуров сидел прямо против Вейротера с старательным и скромным видом и, нагнувшись над разложенною картой, добросовестно изучал диспозицию и неизвестную ему местность. Он несколько раз просил Вейротера повторять нехорошо расслышанные им слова и трудные наименования деревень. Вейротер исполнял его желание, и Дохтуров записывал.
When the reading which lasted more than an hour was over, Langeron again brought his snuffbox to rest and, without looking at Weyrother or at anyone in particular, began to say how difficult it was to carry out such a plan in which the enemy’s position was assumed to be known, whereas it was perhaps not known, since the enemy was in movement. Langeron’s objections were valid but it was obvious that their chief aim was to show General Weyrother—who had read his dispositions with as much self-confidence as if he were addressing school children—that he had to do, not with fools, but with men who could teach him something in military matters. When the monotonous sound of Weyrother’s voice ceased, Kutúzov opened his eye as a miller wakes up when the soporific drone of the mill wheel is interrupted. He listened to what Langeron said, as if remarking, “So you are still at that silly business!” quickly closed his eye again, and let his head sink still lower.
Когда чтение, продолжавшееся более часу, было кончено, Ланжерон, опять остановив табакерку и не глядя на Вейротера и ни на кого особенно, начал говорить о том, как трудно было исполнить такую диспозицию, где положение неприятеля предполагается известным, тогда как положение это может быть нам неизвестно, так как неприятель находится в движении. Возражения Ланжерона были основательны, но было очевидно, что цель этих возражений состояла преимущественно в желании дать почувствовать генералу Вейротеру, столь самоуверенно, как школьникам-ученикам, читавшему свою диспозицию, что он имел дело не с одними дураками, а с людьми, которые могли и его поучить в военном деле. Когда замолк однообразный звук голоса Вейротера, Кутузов открыл глаза, как мельник, который просыпается при перерыве усыпительного звука мельничных колес, прислушался к тому, чтò говорил Ланжерон, и, как будто говоря: «а вы всё еще про эти глупости!» поспешно закрыл глаза и еще ниже опустил голову.
Langeron, trying as virulently as possible to sting Weyrother’s vanity as author of the military plan, argued that Bonaparte might easily attack instead of being attacked, and so render the whole of this plan perfectly worthless. Weyrother met all objections with a firm and contemptuous smile, evidently prepared beforehand to meet all objections be they what they might.
Стараясь как можно язвительнее оскорбить Вейротера в его авторском военном самолюбии, Ланжерон доказывал, что Бонапарте легко может атаковать, вместо того, чтобы быть атакованным, и вследствие того сделает всю эту диспозицию совершенно бесполезною. Вейротер на все возражения отвечал твердою презрительной улыбкою, очевидно вперед приготовленною для всякого возражения, независимо от того, чтò бы ему ни говорили.
“If he could attack us, he would have done so today,” said he.
— Ежели бы он мог атаковать нас, то он нынче бы это сделал, — сказал он.
“So you think he is powerless?” said Langeron.
— Вы, стало быть, думаете, что он бессилен? — сказал Ланжерон.
“He has forty thousand men at most,” replied Weyrother, with the smile of a doctor to whom an old wife wishes to explain the treatment of a case.
— Много, если у него 40 тысяч войска, — отвечал Вейротер с улыбкой доктора, которому лекарка хочет указать средство лечения.
“In that case he is inviting his doom by awaiting our attack,” said Langeron, with a subtly ironical smile, again glancing round for support to Milorádovich who was near him.
— В таком случае он идет на свою погибель, ожидая нашей атаки, — с тонкою ироническою улыбкой сказал Ланжерон, за подтверждением оглядываясь опять на ближайшего Милорадовича.
But Milorádovich was at that moment evidently thinking of anything rather than of what the generals were disputing about.
Но Милорадович, очевидно, в эту минуту думал менее всего о том, о чем спорили генералы.
“Ma foi!” said he, “tomorrow we shall see all that on the battlefield.”
— Ma foi, — сказал он, — завтра всё увидим на поле сражения.
Weyrother again gave that smile which seemed to say that to him it was strange and ridiculous to meet objections from Russian generals and to have to prove to them what he had not merely convinced himself of, but had also convinced the sovereign Emperors of.
Вейротер усмехнулся опять тою улыбкой, которая говорила, что ему смешно и странно встречать возражения от русских генералов и доказывать то, в чем не только он сам слишком хорошо был уверен, но в чем уверены были им государи-императоры.
“The enemy has quenched his fires and a continual noise is heard from his camp,” said he. “What does that mean? Either he is retreating, which is the only thing we need fear, or he is changing his position.” (He smiled ironically.) “But even if he also took up a position in the Thuerassa, he merely saves us a great deal of trouble and all our arrangements to the minutest detail remain the same.”
— Неприятель потушил огни, и слышен непрерывный шум в его лагере, — сказал он. — Чтò это значит? — Или он удаляется, чего одного мы должны бояться, или он переменяет позицию (он усмехнулся). Но даже ежели бы он и занял позицию в Тюрасе, он только избавляет нас от больших хлопот, и распоряжения все, до малейших подробностей, остаются те же.
“How is that?...” began Prince Andrew, who had for long been waiting an opportunity to express his doubts.
— Каким же образом?... — сказал князь Андрей, уже давно выжидавший случая выразить свои сомнения.
Kutúzov here woke up, coughed heavily, and looked round at the generals.
Кутузов проснулся, тяжело откашлялся и оглянул генералов.
“Gentlemen, the dispositions for tomorrow—or rather for today, for it is past midnight—cannot now be altered,” said he. “You have heard them, and we shall all do our duty. But before a battle, there is nothing more important...” he paused, “than to have a good sleep.”
— Господа, диспозиция на завтра, даже на нынче (потому что уже первый час), не может быть изменена, — сказал он. — Вы ее слышали, и все мы исполним наш долг. А перед сражением нет ничего важнее... (он помолчал) как выспаться хорошенько.
He moved as if to rise. The generals bowed and retired. It was past midnight. Prince Andrew went out.
Он сделал вид, что привстает. Генералы откланялись и удалились. Было уже за полночь. Князь Андрей вышел.
The council of war, at which Prince Andrew had not been able to express his opinion as he had hoped to, left on him a vague and uneasy impression. Whether Dolgorúkov and Weyrother, or Kutúzov, Langeron, and the others who did not approve of the plan of attack, were right—he did not know. “But was it really not possible for Kutúzov to state his views plainly to the Emperor? Is it possible that on account of court and personal considerations tens of thousands of lives, and my life, my life,” he thought, “must be risked?”
———— Военный совет, на котором князю Андрею не удалось высказать свое мнение, как он надеялся, оставил в нем неясное и тревожное впечатление. Кто был прав: Долгоруков с Вейротером или Кутузов с Ланжероном и другими, не одобрявшими план атаки, он не знал. «Но неужели нельзя было Кутузову прямо высказать государю свои мысли? Неужели это не может иначе делаться? Неужели из-за придворных и личных соображений должно рисковать десятками тысяч и моею, моею жизнью?» думал он.
“Yes, it is very likely that I shall be killed tomorrow,” he thought. And suddenly, at this thought of death, a whole series of most distant, most intimate, memories rose in his imagination: he remembered his last parting from his father and his wife; he remembered the days when he first loved her. He thought of her pregnancy and felt sorry for her and for himself, and in a nervously emotional and softened mood he went out of the hut in which he was billeted with Nesvítski and began to walk up and down before it.
«Да, очень может быть, завтра убьют», подумал он. И вдруг, при этой мысли о смерти, целый ряд воспоминаний, самых далеких и самых задушевных, восстал в его воображении; он вспоминал последнее прощание с отцом и женою; он вспоминал первые времена своей любви к ней; вспомнил о ее беременности, и ему стало жалко и ее и себя, и он в нервично-размягченном и взволнованном состоянии вышел из избы, в которой он стоял c Несвицким, и стал ходить перед домом.
The night was foggy and through the fog the moonlight gleamed mysteriously. “Yes, tomorrow, tomorrow!” he thought. “Tomorrow everything may be over for me! All these memories will be no more, none of them will have any meaning for me. Tomorrow perhaps, even certainly, I have a presentiment that for the first time I shall have to show all I can do.” And his fancy pictured the battle, its loss, the concentration of fighting at one point, and the hesitation of all the commanders. And then that happy moment, that Toulon for which he had so long waited, presents itself to him at last. He firmly and clearly expresses his opinion to Kutúzov, to Weyrother, and to the Emperors. All are struck by the justness of his views, but no one undertakes to carry them out, so he takes a regiment, a division—stipulates that no one is to interfere with his arrangements—leads his division to the decisive point, and gains the victory alone. “But death and suffering?” suggested another voice. Prince Andrew, however, did not answer that voice and went on dreaming of his triumphs. The dispositions for the next battle are planned by him alone. Nominally he is only an adjutant on Kutúzov’s staff, but he does everything alone. The next battle is won by him alone. Kutúzov is removed and he is appointed... “Well and then?” asked the other voice. “If before that you are not ten times wounded, killed, or betrayed, well... what then?...” “Well then,” Prince Andrew answered himself, “I don’t know what will happen and don’t want to know, and can’t, but if I want this—want glory, want to be known to men, want to be loved by them, it is not my fault that I want it and want nothing but that and live only for that. Yes, for that alone! I shall never tell anyone, but, oh God! what am I to do if I love nothing but fame and men’s esteem? Death, wounds, the loss of family—I fear nothing. And precious and dear as many persons are to me—father, sister, wife—those dearest to me—yet dreadful and unnatural as it seems, I would give them all at once for a moment of glory, of triumph over men, of love from men I don’t know and never shall know, for the love of these men here,” he thought, as he listened to voices in Kutúzov’s courtyard. The voices were those of the orderlies who were packing up; one voice, probably a coachman’s, was teasing Kutúzov’s old cook whom Prince Andrew knew, and who was called Tit. He was saying, “Tit, I say, Tit!”
Ночь была туманная, и сквозь туман таинственно пробивался лунный свет. «Да, завтра, завтра! — думал он. — Завтра, может быть, всё будет кончено для меня, всех этих воспоминаний не будет более, все эти воспоминания не будут иметь для меня более никакого смысла. Завтра же, может быть, даже наверное завтра, я это предчувствую, в первый раз мне придется, наконец, показать всё то, чтò я могу сделать». И ему представилось сражение, потеря его, сосредоточение боя на одном пункте и замешательство всех начальствующих лиц. И вот та счастливая минута, тот Тулон, которого так долго ждал он, наконец, представляется ему. Он твердо и ясно говорит свое мнение и Кутузову, и Вейротеру, и императорам. Все поражены верностью его соображения, но никто не берется исполнить его, и вот он берет полк, дивизию, выговаривает условие, чтоб уже никто не вмешивался в его распоряжения, и ведет свою дивизию к решительному пункту и один одерживает победу. А смерть и страдания? говорит другой голос. Но князь Андрей не отвечает этому голосу и продолжает свои успехи. Диспозиция следующего сражения делается им одним. Он носит звание дежурного по армии при Кутузове, но делает всё он один. Следующее сражение выиграно им одним. Кутузов сменяется, назначается он... Ну, а потом? говорит опять другой голос, а потом, ежели ты десять раз прежде этого не будешь ранен, убит или обманут; ну, а потом чтò ж? — «Ну, а потом... — отвечает сам себе князь Андрей, — я не знаю, чтò будет потом, не хочу и не могу знать; но ежели хочу этого, хочу славы, хочу быть известным людям, хочу быть любимым ими, то ведь я не виноват, что я хочу этого, что одного этого я хочу, для одного этого я живу. Да, для одного этого! Я никогда никому не скажу этого, но, Боже мой! чтò же мне делать, ежели я ничего не люблю, как только славу, любовь людскую. Смерть, раны, потеря семьи, ничто мне не страшно. И как ни дороги, ни милы мне многие люди — отец, сестра, жена, — самые дорогие мне люди, — но, как ни страшно и [ни] неестественно это кажется, я всех их отдам сейчас за минуту славы, торжества над людьми, за любовь к себе людей, которых я не знаю и не буду знать, за любовь вот этих людей», подумал он, прислушиваясь к говору на дворе Кутузова. На дворе Кутузова слышались голоса укладывавшихся денщиков; один голос, вероятно, кучера, дразнившего старого кутузовского повара, которого знал князь Андрей, и которого звали Титом, говорил: «Тит, а Тит?»
“Well?” returned the old man.
— Ну, — отвечал старик.
“Go, Tit, thresh a bit!” said the wag.
— Тит, ступай молотить, — говорил шутник.
“Oh, go to the devil!” called out a voice, drowned by the laughter of the orderlies and servants.
— Тьфу, ну те к чорту, — раздавался голос, покрываемый хохотом денщиков и слуг.
“All the same, I love and value nothing but triumph over them all, I value this mystic power and glory that is floating here above me in this mist!”
«И всё-таки я люблю и дорожу только торжеством над всеми ими, дорожу этою таинственною силой и славой, которая вот тут надо мной носится в этом тумане!»