At five in the morning it was still quite dark. The troops of the center, the reserves, and Bagratión’s right flank had not yet moved, but on the left flank the columns of infantry, cavalry, and artillery, which were to be the first to descend the heights to attack the French right flank and drive it into the Bohemian mountains according to plan, were already up and astir. The smoke of the campfires, into which they were throwing everything superfluous, made the eyes smart. It was cold and dark. The officers were hurriedly drinking tea and breakfasting, the soldiers, munching biscuit and beating a tattoo with their feet to warm themselves, gathering round the fires throwing into the flames the remains of sheds, chairs, tables, wheels, tubs, and everything that they did not want or could not carry away with them. Austrian column guides were moving in and out among the Russian troops and served as heralds of the advance. As soon as an Austrian officer showed himself near a commanding officer’s quarters, the regiment began to move: the soldiers ran from the fires, thrust their pipes into their boots, their bags into the carts, got their muskets ready, and formed rank. The officers buttoned up their coats, buckled on their swords and pouches, and moved along the ranks shouting. The train drivers and orderlies harnessed and packed the wagons and tied on the loads. The adjutants and battalion and regimental commanders mounted, crossed themselves, gave final instructions, orders, and commissions to the baggage men who remained behind, and the monotonous tramp of thousands of feet resounded. The column moved forward without knowing where and unable, from the masses around them, the smoke and the increasing fog, to see either the place they were leaving or that to which they were going.
В 5 часов утра еще было совсем темно. Войска центра, резервов и правый фланг Багратиона стояли еще неподвижно; но на левом фланге колонны пехоты, кавалерии и артиллерии, долженствовавшие первые спуститься с высот, для того чтоб атаковать французский правый фланг и отбросить его, по диспозиции, в Богемские горы, уже зашевелились и начали подниматься с своих ночлегов. Дым от костров, в которые бросали всё лишнее, ел глаза. Было холодно и темно. Офицеры торопливо пили чай и завтракали, солдаты пережевывали сухари, отбивали ногами дробь, согреваясь, и стекались против огней, бросая в дрова остатки балаганов, стулья, столы, колеса, кадушки, всё лишнее, чтò нельзя было увезти с собою. Австрийские колонновожатые сновали между русскими войсками и служили предвестниками выступления. Как только показывался австрийский офицер около стоянки полкового командира, полк начинал шевелиться: солдаты сбегались от костров, прятали в голенища трубочки, мешочки в повозки, разбирали ружья и строились. Офицеры застегивались, надевали шпаги и ранцы и, покрикивая, обходили ряды; обозные и денщики запрягали, укладывали и увязывали повозки. Адъютанты, батальонные и полковые командиры садились верхами, крестились, отдавали последние приказания, наставления и поручения остающимся обозным, и звучал однообразный топот тысячей ног. Колонны двигались, не зная куда и не видя от окружавших людей, от дыма и от усиливающегося тумана ни той местности, из которой они выходили, ни той, в которую они вступали.
A soldier on the march is hemmed in and borne along by his regiment as much as a sailor is by his ship. However far he has walked, whatever strange, unknown, and dangerous places he reaches, just as a sailor is always surrounded by the same decks, masts, and rigging of his ship, so the soldier always has around him the same comrades, the same ranks, the same sergeant major Iván Mítrich, the same company dog Jack, and the same commanders. The sailor rarely cares to know the latitude in which his ship is sailing, but on the day of battle—heaven knows how and whence—a stern note of which all are conscious sounds in the moral atmosphere of an army, announcing the approach of something decisive and solemn, and awakening in the men an unusual curiosity. On the day of battle the soldiers excitedly try to get beyond the interests of their regiment, they listen intently, look about, and eagerly ask concerning what is going on around them.
Солдат в движении так же окружен, ограничен и влеком своим полком, как моряк кораблем, на котором он находится. Как бы далеко он ни прошел, в какие бы странные, неведомые и опасные широты ни вступил он, вокруг него — как для моряка всегда и везде те же палубы, мачты, канаты своего корабля — всегда и везде те же товарищи, те же ряды, тот же фельдфебель Иван Митрич, та же ротная собака Жучка, то же начальство. Солдат редко желает знать те широты, в которых находится весь корабль его; но в день сражения, Бог знает как и откуда, в нравственном мире войска слышится одна для всех строгая нота, которая звучит приближением чего-то решительного и торжественного и вызывает их на несвойственное им любопытство. Солдаты в дни сражений возбужденно стараются выйти из интересов своего полка, прислушиваются, приглядываются и жадно расспрашивают о том, чтò делается вокруг них.
The fog had grown so dense that though it was growing light they could not see ten paces ahead. Bushes looked like gigantic trees and level ground like cliffs and slopes. Anywhere, on any side, one might encounter an enemy invisible ten paces off. But the columns advanced for a long time, always in the same fog, descending and ascending hills, avoiding gardens and enclosures, going over new and unknown ground, and nowhere encountering the enemy. On the contrary, the soldiers became aware that in front, behind, and on all sides, other Russian columns were moving in the same direction. Every soldier felt glad to know that to the unknown place where he was going, many more of our men were going too.
Туман стал так силен, что, несмотря на то, что рассветало, не видно было в десяти шагах перед собою. Кусты казались громадными деревьями, ровные места — обрывами и скатами. Везде, со всех сторон, можно было столкнуться с невидимым в десяти шагах неприятелем. Но долго шли колонны всё в том же тумане, спускаясь и поднимаясь на горы, минуя сады и ограды, по новой, непонятной местности, нигде не сталкиваясь с неприятелем. Напротив того, то впереди, то сзади, со всех сторон, солдаты узнавали, что идут по тому же направлению наши русские колонны. Каждому солдату приятно становилось на душе оттого, что он знал, что туда же, куда он идет, то есть неизвестно куда, идет еще много, много наших.
“There now, the Kúrskies have also gone past,” was being said in the ranks.
— Ишь ты, и курские прошли, — говорили в рядах.
“It’s wonderful what a lot of our troops have gathered, lads! Last night I looked at the campfires and there was no end of them. A regular Moscow!”
— Страсть, братец ты мой, что войски нашей собралось! Вечор посмотрел, как огни разложили, конца краю не видать. Москва, — одно слово!
Though none of the column commanders rode up to the ranks or talked to the men (the commanders, as we saw at the council of war, were out of humor and dissatisfied with the affair, and so did not exert themselves to cheer the men but merely carried out the orders), yet the troops marched gaily, as they always do when going into action, especially to an attack. But when they had marched for about an hour in the dense fog, the greater part of the men had to halt and an unpleasant consciousness of some dislocation and blunder spread through the ranks. How such a consciousness is communicated is very difficult to define, but it certainly is communicated very surely, and flows rapidly, imperceptibly, and irrepressibly, as water does in a creek. Had the Russian army been alone without any allies, it might perhaps have been a long time before this consciousness of mismanagement became a general conviction, but as it was, the disorder was readily and naturally attributed to the stupid Germans, and everyone was convinced that a dangerous muddle had been occasioned by the sausage eaters.
Хотя никто из колонных начальников не подъезжал к рядам и не говорил с солдатами (колонные начальники, как мы видели на военном совете, были не в духе и недовольны предпринимаемым делом и потому только исполняли приказания и не заботились о том, чтобы повеселить солдат), несмотря на то, солдаты шли весело, как и всегда, идя в дело, в особенности в наступательное. Но, пройдя около часу всё в густом тумане, большая часть войска должна была остановиться, и по рядам пронеслось неприятное сознание совершающегося беспорядка и бестолковщины. Каким образом передается это сознание, — весьма трудно определить; но несомненно то, что оно передается необыкновенно-верно и быстро разливается, незаметно и неудержимо, как вода по лощине. Ежели бы русское войско было одно, без союзников, то, может быть, еще прошло бы много времени, пока это сознание беспорядка сделалось бы общею уверенностью; но теперь, с особенным удовольствием и естественностью относя причину беспорядков к бестолковым немцам, все убедились в том, что происходит вредная путаница, которую наделали колбасники.
“Why have we stopped? Is the way blocked? Or have we already come up against the French?”
— Чтò стали-то? Аль загородили? Или уж на француза наткнулись?
“No, one can’t hear them. They’d be firing if we had.”
— Нет не слыхать. А то палить бы стал.
“They were in a hurry enough to start us, and now here we stand in the middle of a field without rhyme or reason. It’s all those damned Germans’ muddling! What stupid devils!”
— То-то торопили выступать, а выступили — стали без толку посереди поля, — всё немцы проклятые путают. Эки черти бестолковые!
“Yes, I’d send them on in front, but no fear, they’re crowding up behind. And now here we stand hungry.”
— То-то я бы их и пустил наперед. А то, небось, позади жмутся. Вот и стой теперь не емши.
“I say, shall we soon be clear? They say the cavalry are blocking the way,” said an officer.
— Да чтò, скоро ли там? Кавалерия, говорят, дорогу загородила, — говорил офицер.
“Ah, those damned Germans! They don’t know their own country!” said another.
— Эх, немцы проклятые, своей земли не знают, — говорил другой.
“What division are you?” shouted an adjutant, riding up.
— Вы какой дивизии? — кричал, подъезжая, адъютант.
“The Eighteenth.”
— Осьмнадцатой.
“Then why are you here? You should have gone on long ago, now you won’t get there till evening.”
— Так зачем же вы здесь? вам давно бы впереди должно быть, теперь до вечера не пройдете.
“What stupid orders! They don’t themselves know what they are doing!” said the officer and rode off.
— Вот распоряжения-то дурацкие; сами не знают, чтò делают, — говорил офицер и отъезжал.
Then a general rode past shouting something angrily, not in Russian.
Потом проезжал генерал и сердито не по-русски кричал что-то.
“Tafa-lafa! But what he’s jabbering no one can make out,” said a soldier, mimicking the general who had ridden away. “I’d shoot them, the scoundrels!”
— Тафа-лафа, а что бормочет, ничего не разберешь, — говорил солдат, передразнивая отъехавшего генерала. — Расстрелял бы я их, подлецов!
“We were ordered to be at the place before nine, but we haven’t got halfway. Fine orders!” was being repeated on different sides.
— В девятом часу велено на месте быть, а мы и половины не прошли. Вот так распоряжения! — повторялось с разных сторон.
And the feeling of energy with which the troops had started began to turn into vexation and anger at the stupid arrangements and at the Germans.
И чувство энергии, с которым выступали в дело войска, начало обращаться в досаду и в злобу на бестолковые распоряжения и на немцев.
The cause of the confusion was that while the Austrian cavalry was moving toward our left flank, the higher command found that our center was too far separated from our right flank and the cavalry were all ordered to turn back to the right. Several thousand cavalry crossed in front of the infantry, who had to wait.
Причина путаницы заключалась в том, что во время движения австрийской кавалерии, шедшей на левом фланге, высшее начальство нашло, что наш центр слишком отдален от правого фланга, и всей кавалерии велено было перейти на правую сторону. Несколько тысяч кавалерии продвигалось перед пехотой, и пехота должна была ждать.
At the front an altercation occurred between an Austrian guide and a Russian general. The general shouted a demand that the cavalry should be halted, the Austrian argued that not he, but the higher command, was to blame. The troops meanwhile stood growing listless and dispirited. After an hour’s delay they at last moved on, descending the hill. The fog that was dispersing on the hill lay still more densely below, where they were descending. In front in the fog a shot was heard and then another, at first irregularly at varying intervals—trata...tat—and then more and more regularly and rapidly, and the action at the Goldbach Stream began.
Впереди произошло столкновение между австрийским колонновожатым и русским генералом. Русский генерал кричал, требуя, чтоб остановлена была конница; австриец доказывал, что виноват был не он, а высшее начальство. Войска между тем стояли, скучая и падая духом. После часовой задержки войска двинулись, наконец, дальше и стали спускаться под гору. Туман, расходившийся на горе, только гуще расстилался в низах, куда спустились войска. Впереди, в тумане, раздался один, другой выстрел, сначала нескладно в разных промежутках: тратта... тат, и потом всё складнее и чаще, и завязалось дело над речкою Гольдбахом.
Not expecting to come on the enemy down by the stream, and having stumbled on him in the fog, hearing no encouraging word from their commanders, and with a consciousness of being too late spreading through the ranks, and above all being unable to see anything in front or around them in the thick fog, the Russians exchanged shots with the enemy lazily and advanced and again halted, receiving no timely orders from the officers or adjutants who wandered about in the fog in those unknown surroundings unable to find their own regiments. In this way the action began for the first, second, and third columns, which had gone down into the valley. The fourth column, with which Kutúzov was, stood on the Pratzen Heights.
Не рассчитывая встретить внизу над речкою неприятеля и нечаянно в тумане наткнувшись на него, не слыша слòва одушевления от высших начальников, с распространившимся по войскам сознанием, что было опоздано, и, главное, в густом тумане не видя ничего впереди и кругом себя, русские лениво и медленно перестреливались с неприятелем, подвигались вперед и опять останавливались, не получая вò-время приказаний от начальников и адъютантов, которые блудили по туману в незнакомой местности, не находя своих частей войск. Так началось дело для первой, второй и третьей колонны, которые спустились вниз. Четвертая колонна, при которой находился сам Кутузов, стояла на Праценских высотах.
Below, where the fight was beginning, there was still thick fog; on the higher ground it was clearing, but nothing could be seen of what was going on in front. Whether all the enemy forces were, as we supposed, six miles away, or whether they were near by in that sea of mist, no one knew till after eight o’clock.
В низах, где началось дело, был всё еще густой туман, наверху прояснело, но всё не видно было ничего из того, чтò происходило впереди. Были ли все силы неприятеля, как мы предполагали, за десять верст от нас или он был тут, в этой черте тумана, — никто не знал до девятого часа.
It was nine o’clock in the morning. The fog lay unbroken like a sea down below, but higher up at the village of Schlappanitz where Napoleon stood with his marshals around him, it was quite light. Above him was a clear blue sky, and the sun’s vast orb quivered like a huge hollow, crimson float on the surface of that milky sea of mist. The whole French army, and even Napoleon himself with his staff, were not on the far side of the streams and hollows of Sokolnitz and Schlappanitz beyond which we intended to take up our position and begin the action, but were on this side, so close to our own forces that Napoleon with the naked eye could distinguish a mounted man from one on foot. Napoleon, in the blue cloak which he had worn on his Italian campaign, sat on his small gray Arab horse a little in front of his marshals. He gazed silently at the hills which seemed to rise out of the sea of mist and on which the Russian troops were moving in the distance, and he listened to the sounds of firing in the valley. Not a single muscle of his face—which in those days was still thin—moved. His gleaming eyes were fixed intently on one spot. His predictions were being justified. Part of the Russian force had already descended into the valley toward the ponds and lakes and part were leaving these Pratzen Heights which he intended to attack and regarded as the key to the position. He saw over the mist that in a hollow between two hills near the village of Pratzen, the Russian columns, their bayonets glittering, were moving continuously in one direction toward the valley and disappearing one after another into the mist. From information he had received the evening before, from the sound of wheels and footsteps heard by the outposts during the night, by the disorderly movement of the Russian columns, and from all indications, he saw clearly that the allies believed him to be far away in front of them, and that the columns moving near Pratzen constituted the center of the Russian army, and that that center was already sufficiently weakened to be successfully attacked. But still he did not begin the engagement.
Было 9 часов утра. Туман сплошным морем расстилался по низу, но при деревне Шлапанице, на высоте, на которой стоял Наполеон, окруженный своими маршалами, было совершенно светло. Над ним было ясное, голубое небо, и огромный шар солнца, как огромный пустотелый багровый поплавок, колыхался на поверхности молочного моря тумана. Не только все французские войска, но сам Наполеон со штабом находился не по ту сторону ручьев и низов деревень Сокольниц и Шлапаниц, за которыми мы намеревались занять позицию и начать дело, но по сю сторону, так близко от наших войск, что Наполеон простым глазом мог в нашем войске отличать конного от пешего. Наполеон стоял несколько впереди своих маршалов на маленькой серой арабской лошади, в синей шинели, в той самой, в которой он делал итальянскую кампанию. Он молча вглядывался в холмы, которые как бы выступали из моря тумана и по которым вдалеке двигались русские войска, и прислушивался к звукам стрельбы в лощине. В то время еще худое лицо его не шевелилось ни одним мускулом; блестящие глаза были неподвижно устремлены на одно место. Его предположения оказались верными. Русские войска частью уже спустились в лощину к прудам и озерам, частью очищали те Праценские высоты, которые он намерен был атаковать и считал ключом позиции. Он видел среди тумана, как в углублении, составляемом двумя горами около деревни Прац, всё по одному направлению к лощинам двигались, блестя штыками, русские колонны и одна за другою скрывались в море тумана. По сведениям, полученным им с вечера, по звукам колес и шагов, слышанным ночью на аванпостах, по беспорядочности движения русских колонн, по всем предположениям он ясно видел, что союзники считали его далеко впереди себя, что колонны, двигавшиеся близ Працена, составляли центр русской армии, и что центр уже достаточно ослаблен для того, чтоб успешно атаковать его. Но он всё еще не начинал дела.
Today was a great day for him—the anniversary of his coronation. Before dawn he had slept for a few hours, and refreshed, vigorous, and in good spirits, he mounted his horse and rode out into the field in that happy mood in which everything seems possible and everything succeeds. He sat motionless, looking at the heights visible above the mist, and his cold face wore that special look of confident, self-complacent happiness that one sees on the face of a boy happily in love. The marshals stood behind him not venturing to distract his attention. He looked now at the Pratzen Heights, now at the sun floating up out of the mist.
Нынче был для него торжественный день — годовщина его коронования. Перед утром он задремал на несколько часов и здоровый, веселый, свежий, в том счастливом расположении духа, в котором всё кажется возможным и всё удается, сел на лошадь и выехал в поле. Он стоял неподвижно, глядя на виднеющиеся из-за тумана высоты, и на холодном лице его был тот особый оттенок самоуверенного, заслуженного счастья, который бывает на лице влюбленного и счастливого мальчика. Маршалы стояли позади его и не смели развлекать его внимание. Он смотрел то на Праценские высоты, то на выплывавшее из тумана солнце.
When the sun had entirely emerged from the fog, and fields and mist were aglow with dazzling light—as if he had only awaited this to begin the action—he drew the glove from his shapely white hand, made a sign with it to the marshals, and ordered the action to begin. The marshals, accompanied by adjutants, galloped off in different directions, and a few minutes later the chief forces of the French army moved rapidly toward those Pratzen Heights which were being more and more denuded by Russian troops moving down the valley to their left.
Когда солнце совершенно вышло из тумана и ослепляющим блеском брызнуло по полям и туману (как будто он только ждал этого для начала дела), он снял перчатку с красивой, белой руки, сделал ею знак маршалам и отдал приказание начинать дело. Маршалы, сопутствуемые адъютантами, поскакали в разные стороны, и через несколько минут быстро двинулись главные силы французской армии к тем Праценским высотам, которые всё более и более очищались русскими войсками, спускавшимися налево в лощину.