---
title: "War and Peace · Война и мир"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Louise and Aylmer Maude"
title_ru: "Война и мир"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 66 of 360
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/66/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude, War and Peace · Война и мир, section 66. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/66/"
---

# War and Peace · Война и мир

*Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude*

Russian: Война и мир, Лев Толстой

Napoleon’s Russia, four families and the question of what moves history, in Russian, English and French.

## 66. Book Four · Chapter I

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/66/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/66/#p-N

### Book Four: 1806 · Том второй, часть первая

[¶1] Early in the year 1806 Nicholas Rostóv returned home on leave. Denísov was going home to Vorónezh and Rostóv persuaded him to travel with him as far as Moscow and to stay with him there. Meeting a comrade at the last post station but one before Moscow, Denísov had drunk three bottles of wine with him and, despite the jolting ruts across the snow-covered road, did not once wake up on the way to Moscow, but lay at the bottom of the sleigh beside Rostóv, who grew more and more impatient the nearer they got to Moscow.

> Russian: В начале 1806-го года Николай Ростов вернулся в отпуск. Денисов ехал тоже домой в Воронеж, и Ростов уговорил его ехать с собой до Москвы и остановиться у них в доме. На предпоследней станции, встретив товарища, Денисов выпил с ним три бутылки вина и подъезжая к Москве, несмотря на ухабы дороги, не просыпался, лежа на дне перекладных саней, подле Ростова, который, по мере приближения к Москве, приходил всё более и более в нетерпение.

[¶2] “How much longer? How much longer? Oh, these insufferable streets, shops, bakers’ signboards, street lamps, and sleighs!” thought Rostóv, when their leave permits had been passed at the town gate and they had entered Moscow.

> Russian: «Скоро ли? Скоро ли? О, эти несносные улицы, лавки, калачи, фонари, извозчики!» думал Ростов, когда уже они записали свои отпуски на заставе и въехали в Москву.

[¶3] “Denísov! We’re here! He’s asleep,” he added, leaning forward with his whole body as if in that position he hoped to hasten the speed of the sleigh. Denísov gave no answer.

> Russian: — Денисов, приехали! Спит! — говорил он, всем телом подаваясь вперед, как будто он этим положением надеялся ускорить движение саней. Денисов не откликался.

[¶4] “There’s the corner at the crossroads, where the cabman, Zakhár, has his stand, and there’s Zakhár himself and still the same horse! And here’s the little shop where we used to buy gingerbread! Can’t you hurry up? Now then!”

> Russian: — Вот он угол-перекресток, где Захар извозчик стоит; вот он и Захар, и всё та же лошадь. Вот и лавочка, где пряники покупали. Скоро ли? Ну!

[¶5] “Which house is it?” asked the driver.

> Russian: — К какому дому-то? — спросил ямщик.

[¶6] “Why, that one, right at the end, the big one. Don’t you see? That’s our house,” said Rostóv. “Of course, it’s our house! Denísov, Denísov! We’re almost there!”

> Russian: — Да вон на конце, к большому, как ты не видишь! Это наш дом, — говорил Ростов, — ведь это наш дом! — Денисов! Денисов! Сейчас приедем.

[¶7] Denísov raised his head, coughed, and made no answer.

> Russian: Денисов поднял голову, откашлялся и ничего не ответил.

[¶8] “Dmítri,” said Rostóv to his valet on the box, “those lights are in our house, aren’t they?”

> Russian: — Дмитрий, — обратился Ростов к лакею на облучке. — Ведь это у нас огонь?

[¶9] “Yes, sir, and there’s a light in your father’s study.”

> Russian: — Так точно-с и у папеньки в кабинете светится.

[¶10] “Then they’ve not gone to bed yet? What do you think? Mind now, don’t forget to put out my new coat,” added Rostóv, fingering his new mustache. “Now then, get on,” he shouted to the driver. “Do wake up, Váska!” he went on, turning to Denísov, whose head was again nodding. “Come, get on! You shall have three rubles for vodka—get on!” Rostóv shouted, when the sleigh was only three houses from his door. It seemed to him the horses were not moving at all. At last the sleigh bore to the right, drew up at an entrance, and Rostóv saw overhead the old familiar cornice with a bit of plaster broken off, the porch, and the post by the side of the pavement. He sprang out before the sleigh stopped, and ran into the hall. The house stood cold and silent, as if quite regardless of who had come to it. There was no one in the hall. “Oh God! Is everyone all right?” he thought, stopping for a moment with a sinking heart, and then immediately starting to run along the hall and up the warped steps of the familiar staircase. The well-known old door handle, which always angered the countess when it was not properly cleaned, turned as loosely as ever. A solitary tallow candle burned in the anteroom.

> Russian: — Еще не ложились? А? как ты думаешь? — Смотри же не забудь, тотчас достань мне новую венгерку, — прибавил Ростов, ощупывая новые усы. — Ну же пошел, — кричал он ямщику. — Да проснись же, Вася, — обращался он к Денисову, который опять опустил голову. — Да ну же, пошел, три целковых на водку, пошел! — закричал Ростов, когда уже сани были за три дома от подъезда. Ему казалось, что лошади не двигаются. Наконец сани взяли вправо к подъезду; над головой своей Ростов увидал знакомый карниз с отбитою штукатуркой, крыльцо, тротуарный столб. Он на ходу выскочил из саней и побежал в сени. Дом также стоял неподвижно, нерадушно, как будто ему дела не было до того, кто приехал в него. В сенях никого не было. «Боже мой! всё ли благополучно?» подумал Ростов, с замиранием сердца останавливаясь на минуту и тотчас пускаясь бежать дальше по сеням и знакомым, покривившимся ступеням. Всё та же дверная ручка замка, за нечистоту которой сердилась графиня, также слабо отворялась. В передней горела одна сальная свеча.

[¶11] Old Michael was asleep on the chest. Prokófy, the footman, who was so strong that he could lift the back of the carriage from behind, sat plaiting slippers out of cloth selvedges. He looked up at the opening door and his expression of sleepy indifference suddenly changed to one of delighted amazement.

> Russian: Старик Михайло спал на ларе. Прокофий, выездной лакей, тот, который был так силен, что за задок поднимал карету, сидел и вязал из покромок лапти. Он взглянул на отворившуюся дверь, и равнодушное, сонное выражение его вдруг преобразилось в восторженно-испуганное.

[¶12] “Gracious heavens! The young count!” he cried, recognizing his young master. “Can it be? My treasure!” and Prokófy, trembling with excitement, rushed toward the drawing room door, probably in order to announce him, but, changing his mind, came back and stooped to kiss the young man’s shoulder.

> Russian: — Батюшки-светы! Граф молодой! — вскрикнул он, узнав молодого барина. — Что ж это? Голубчик мой! — И Прокофий, трясясь от волненья, бросился к двери в гостиную, вероятно для того, чтоб объявить, но видно опять раздумал, вернулся назад и припал к плечу молодого барина.

[¶13] “All well?” asked Rostóv, drawing away his arm.

> Russian: — Здоровы? — спросил Ростов, выдергивая у него свою руку.

[¶14] “Yes, God be thanked! Yes! They’ve just finished supper. Let me have a look at you, your excellency.”

> Russian: — Слава Богу! Всё слава Богу! сейчас только покушали! Дай на себя посмотреть, ваше сиятельство!

[¶15] “Is everything quite all right?”

> Russian: — Всё совсем благополучно?

[¶16] “The Lord be thanked, yes!”

> Russian: — Слава Богу, слава Богу!

[¶17] Rostóv, who had completely forgotten Denísov, not wishing anyone to forestall him, threw off his fur coat and ran on tiptoe through the large dark ballroom. All was the same: there were the same old card tables and the same chandelier with a cover over it; but someone had already seen the young master, and, before he had reached the drawing room, something flew out from a side door like a tornado and began hugging and kissing him. Another and yet another creature of the same kind sprang from a second door and a third; more hugging, more kissing, more outcries, and tears of joy. He could not distinguish which was Papa, which Natásha, and which Pétya. Everyone shouted, talked, and kissed him at the same time. Only his mother was not there, he noticed that.

> Russian: Ростов, забыв совершенно о Денисове, не желая никому дать предупредить себя, скинул шубу и на цыпочках побежал в темную, большую залу. Всё то же, те же ломберные столы, та же люстра в чехле; но кто-то уж видел молодого барина, и не успел он добежать до гостиной, как что-то стремительно, как буря, вылетело из боковой двери и обняло и стало целовать его. Еще другое, третье такое же существо выскочило из другой, третьей двери; еще объятия, еще поцелуи, еще крики, слезы радости. Он не мог разобрать, где и кто папа, кто Наташа, кто Петя. Все кричали, говорили и целовали его в одно и то же время. Только матери не было в числе их — это он помнил.

[¶18] “And I did not know... Nicholas... My darling!...”

> Russian: — А я то, не знал... Николушка... друг мой!

[¶19] “Here he is... our own... Kólya, * dear fellow... How he has changed!... Where are the candles?... Tea!...”

> Russian: — Вот он... наш то... Друг мой, Коля... Переменился! Нет свечей! Чаю!

[¶20] * Nicholas. “And me, kiss me!”

> Russian: — Да меня-то поцелуй!

[¶21] “Dearest... and me!”

> Russian: — Душенька... а меня-то.

[¶22] Sónya, Natásha, Pétya, Anna Mikháylovna, Véra, and the old count were all hugging him, and the serfs, men and maids, flocked into the room, exclaiming and oh-ing and ah-ing.

> Russian: Соня, Наташа, Петя, Анна Михайловна, Вера, старый граф, обнимали его; и люди и горничные, наполнив комнаты, приговаривали и ахали.

[¶23] Pétya, clinging to his legs, kept shouting, “And me too!”

> Russian: Петя повис на его ногах. — А меня-то! — кричал он.

[¶24] Natásha, after she had pulled him down toward her and covered his face with kisses, holding him tight by the skirt of his coat, sprang away and pranced up and down in one place like a goat and shrieked piercingly.

> Russian: Наташа, после того, как она, пригнув его к себе, расцеловала всё его лицо, отскочила от него и держась за полу его венгерки, прыгала как коза всё на одном месте и пронзительно визжала.

[¶25] All around were loving eyes glistening with tears of joy, and all around were lips seeking a kiss.

> Russian: Со всех сторон были блестящие слезами радости, любящие глаза, со всех сторон были губы, искавшие поцелуя.

[¶26] Sónya too, all rosy red, clung to his arm and, radiant with bliss, looked eagerly toward his eyes, waiting for the look for which she longed. Sónya now was sixteen and she was very pretty, especially at this moment of happy, rapturous excitement. She gazed at him, not taking her eyes off him, and smiling and holding her breath. He gave her a grateful look, but was still expectant and looking for someone. The old countess had not yet come. But now steps were heard at the door, steps so rapid that they could hardly be his mother’s.

> Russian: Соня красная, как кумач, тоже держалась за его руку и вся сияла в блаженном взгляде, устремленном в его глаза, которых она ждала. Соне минуло уже 16 лет, и она была очень красива, особенно в эту минуту счастливого, восторженного оживления. Она смотрела на него, не спуская глаз, улыбаясь и задерживая дыхание. Он благодарно взглянул на нее; но всё еще ждал и искал кого-то. Старая графиня еще не выходила. И вот послышались шаги в дверях. Шаги такие быстрые, что это не могли быть шаги его матери.

[¶27] Yet it was she, dressed in a new gown which he did not know, made since he had left. All the others let him go, and he ran to her. When they met, she fell on his breast, sobbing. She could not lift her face, but only pressed it to the cold braiding of his hussar’s jacket. Denísov, who had come into the room unnoticed by anyone, stood there and wiped his eyes at the sight.

> Russian: Но это была она в новом, незнакомом еще ему, сшитом без него платье. Все оставили его, и он побежал к ней. Когда они сошлись, она упала на его грудь рыдая. Она не могла поднять лица и только прижимала его к холодным снуркам его венгерки. Денисов, никем не замеченный, войдя в комнату, стоял тут же и, глядя на них, тер себе глаза.

[¶28] “Vasíli Denísov, your son’s friend,” he said, introducing himself to the count, who was looking inquiringly at him.

> Russian: — Василий Денисов, друг вашего сына, — сказал он, рекомендуясь графу, вопросительно смотревшему на него.

[¶29] “You are most welcome! I know, I know,” said the count, kissing and embracing Denísov. “Nicholas wrote us... Natásha, Véra, look! Here is Denísov!”

> Russian: — Милости прошу. Знаю, знаю, — сказал граф, целуя и обнимая Денисова. — Николушка писал... Наташа, Вера, вот он Денисов.

[¶30] The same happy, rapturous faces turned to the shaggy figure of Denísov.

> Russian: Те же счастливые, восторженные лица обратились на мохнатую фигуру Денисова и окружили его.

[¶31] “Darling Denísov!” screamed Natásha, beside herself with rapture, springing to him, putting her arms round him, and kissing him. This escapade made everybody feel confused. Denísov blushed too, but smiled and, taking Natásha’s hand, kissed it.

> Russian: — Голубчик, Денисов! — визгнула Наташа, не помнившая себя от восторга, подскочила к нему, обняла и поцеловала его. Все смутились поступком Наташи. Денисов тоже покраснел, но улыбнулся и взяв руку Наташи, поцеловал ее.

[¶32] Denísov was shown to the room prepared for him, and the Rostóvs all gathered round Nicholas in the sitting room.

> Russian: Денисова отвели в приготовленную для него комнату, а Ростовы все собрались в диванную около Николушки.

[¶33] The old countess, not letting go of his hand and kissing it every moment, sat beside him: the rest, crowding round him, watched every movement, word, or look of his, never taking their blissfully adoring eyes off him. His brother and sisters struggled for the places nearest to him and disputed with one another who should bring him his tea, handkerchief, and pipe.

> Russian: Старая графиня, не выпуская его руки, которую она всякую минуту целовала, сидела с ним рядом; остальные, столпившись вокруг них, ловили каждое его движенье, слово, взгляд, и не спускали с него восторженно-влюбленных глаз. Брат и сестры спорили и перехватывали места друг у друга поближе к нему, и дрались за то, кому принести чай, платок, трубку.

[¶34] Rostóv was very happy in the love they showed him; but the first moment of meeting had been so beatific that his present joy seemed insufficient, and he kept expecting something more, more and yet more.

> Russian: Ростов был очень счастлив любовью, которую ему выказывали; но первая минута его встречи была так блаженна, что теперешнего его счастия ему казалось мало, и он всё ждал чего-то еще, и еще, и еще.

[¶35] Next morning, after the fatigues of their journey, the travelers slept till ten o’clock.

> Russian: На другое утро приезжие спали с дороги до 10-го часа.

[¶36] In the room next to their bedroom there was a confusion of sabers, satchels, sabretaches, open portmanteaus, and dirty boots. Two freshly cleaned pairs with spurs had just been placed by the wall. The servants were bringing in jugs and basins, hot water for shaving, and their well-brushed clothes. There was a masculine odor and a smell of tobacco.

> Russian: В предшествующей комнате валялись сабли, сумки, ташки, раскрытые чемоданы, грязные сапоги. Вычищенные две пары со шпорами были только что поставлены у стенки. Слуги приносили умывальники, горячую воду для бритья и вычищенные платья. Пахло табаком и мужчинами.

[¶37] “Hallo, Gwíska—my pipe!” came Vasíli Denísov’s husky voice. “Wostóv, get up!”

> Russian: — Гей, Гришка, трубку! — крикнул хриплый голос Васьки Денисова. — Ростов, вставай!

[¶38] Rostóv, rubbing his eyes that seemed glued together, raised his disheveled head from the hot pillow.

> Russian: Ростов, протирая слипавшиеся глаза, поднял спутанную голову с жаркой подушки.

[¶39] “Why, is it late?” “Late! It’s nearly ten o’clock,” answered Natásha’s voice. A rustle of starched petticoats and the whispering and laughter of girls’ voices came from the adjoining room. The door was opened a crack and there was a glimpse of something blue, of ribbons, black hair, and merry faces. It was Natásha, Sónya, and Pétya, who had come to see whether they were getting up.

> Russian: — А чтò поздно? — Поздно, десятый час, — отвечал Наташин голос, и в соседней комнате послышалось шуршанье крахмаленных платьев, шопот и смех девичьих голосов, и в чуть растворенную дверь мелькнуло что-то голубое, ленты, черные волоса и веселые лица. Это была Наташа с Соней и Петей, которые пришли наведаться, не встал ли.

[¶40] “Nicholas! Get up!” Natásha’s voice was again heard at the door.

> Russian: — Николинька, вставай! — опять послышался голос Наташи у двери.

[¶41] “Directly!”

> Russian: — Сейчас!

[¶42] Meanwhile, Pétya, having found and seized the sabers in the outer room, with the delight boys feel at the sight of a military elder brother, and forgetting that it was unbecoming for the girls to see men undressed, opened the bedroom door.

> Russian: В это время Петя, в первой комнате, увидав и схватив сабли, и испытывая тот восторг, который испытывают мальчики, при виде воинственного старшего брата, и забыв, что сестрам неприлично видеть раздетых мужчин, отворил дверь.

[¶43] “Is this your saber?” he shouted. The girls sprang aside. Denísov hid his hairy legs under the blanket, looking with a scared face at his comrade for help. The door, having let Pétya in, closed again. A sound of laughter came from behind it.

> Russian: — Это твоя сабля? — кричал он. Девочки отскочили. Денисов с испуганными глазами спрятал свои мохнатые ноги в одеяло, оглядываясь за помощью на товарища. Дверь пропустила Петю и опять затворилась. За дверью послышался смех.

[¶44] “Nicholas! Come out in your dressing gown!” said Natásha’s voice.

> Russian: — Николинька, выходи в халате, — проговорил голос Наташи.

[¶45] “Is this your saber?” asked Pétya. “Or is it yours?” he said, addressing the black-mustached Denísov with servile deference.

> Russian: — Это твоя сабля? — спросил Петя, — или это ваша? — с подобострастным уважением обратился он к усатому, черному Денисову.

[¶46] Rostóv hurriedly put something on his feet, drew on his dressing gown, and went out. Natásha had put on one spurred boot and was just getting her foot into the other. Sónya, when he came in, was twirling round and was about to expand her dresses into a balloon and sit down. They were dressed alike, in new pale-blue frocks, and were both fresh, rosy, and bright. Sónya ran away, but Natásha, taking her brother’s arm, led him into the sitting room, where they began talking. They hardly gave one another time to ask questions and give replies concerning a thousand little matters which could not interest anyone but themselves. Natásha laughed at every word he said or that she said herself, not because what they were saying was amusing, but because she felt happy and was unable to control her joy which expressed itself by laughter.

> Russian: Ростов поспешно обулся, надел халат и вышел. Наташа надела один сапог с шпорой и влезала в другой. Соня кружилась и только что хотела раздуть платье и присесть, когда он вышел. Обе были в одинаковых, новеньких, голубых платьях — свежие, румяные, веселые. Соня убежала, а Наташа, взяв брата под руку, повела его в диванную, и у них начался разговор. Они не успевали спрашивать друг друга и отвечать на вопросы о тысячах мелочей, которые могли интересовать только их одних. Наташа смеялась при всяком слове, которое он говорил и которое она говорила, не потому, чтобы было смешно то, чтò они говорили, но потому, что ей было весело и она не в силах была удерживать своей радости, выражавшейся смехом.

[¶47] “Oh, how nice, how splendid!” she said to everything. Rostóv felt that, under the influence of the warm rays of love, that childlike smile which had not once appeared on his face since he left home now for the first time after eighteen months again brightened his soul and his face.

> Russian: — Ах, как хорошо, отлично! — приговаривала она ко всему. Ростов почувствовал, как под влиянием жарких лучей любви, в первый раз через полтора года, на душе его и на лице распускалась та детская улыбка, которою он ни разу не улыбался с тех пор, как выехал из дома.

[¶48] “No, but listen,” she said, “now you are quite a man, aren’t you? I’m awfully glad you’re my brother.” She touched his mustache. “I want to know what you men are like. Are you the same as we? No?”

> Russian: — Нет, послушай, — сказала она, — ты теперь совсем мужчина? Я ужасно рада, что ты мой брат. — Она тронула его усы. — Мне хочется знать, какие вы мужчины? Такие ли, как мы? Нет?

[¶49] “Why did Sónya run away?” asked Rostóv.

> Russian: — Отчего Соня убежала? — спрашивал Ростов.

[¶50] “Ah, yes! That’s a whole long story! How are you going to speak to her—thou or you?”

> Russian: — Да. Это еще целая история! Как ты будешь говорить с Соней? Ты или вы?

[¶51] “As may happen,” said Rostóv.

> Russian: — Как случится, — сказал Ростов.

[¶52] “No, call her you, please! I’ll tell you all about it some other time. No, I’ll tell you now. You know Sónya’s my dearest friend. Such a friend that I burned my arm for her sake. Look here!” She pulled up her muslin sleeve and showed him a red scar on her long, slender, delicate arm, high above the elbow on that part that is covered even by a ball dress.

> Russian: — Говори ей вы, пожалуста, я тебе после скажу. — Да чтò же? — Ну, я теперь скажу. Ты знаешь, что Соня мой друг, такой друг, что я руку сожгу для нее. Вот посмотри. — Она засучила свой кисейный рукав и показала на своей длинной, худой и нежной ручке под плечом, гораздо выше локтя (в том месте, которое закрыто бывает и бальными платьями) красную метину.

[¶53] “I burned this to prove my love for her. I just heated a ruler in the fire and pressed it there!”

> Russian: — Это я сожгла, чтобы доказать ей любовь. Просто линейку разожгла на огне, да и прижала.

[¶54] Sitting on the sofa with the little cushions on its arms, in what used to be his old schoolroom, and looking into Natásha’s wildly bright eyes, Rostóv re-entered that world of home and childhood which had no meaning for anyone else, but gave him some of the best joys of his life; and the burning of an arm with a ruler as a proof of love did not seem to him senseless, he understood and was not surprised at it.

> Russian: Сидя в своей прежней классной комнате, на диване с подушечками на ручках, и глядя в эти отчаянно-оживленные глаза Наташи, Ростов опять вошел в тот свой семейный, детский мир, который не имел ни для кого никакого смысла, кроме как для него, но который доставлял ему одни из лучших наслаждений в жизни; и сожжение руки линейкой, для показания любви, показалось ему не бесполезно: он понимал и не удивлялся этому.

[¶55] “Well, and is that all?” he asked.

> Russian: — Так чтò же? только? — спросил он.

[¶56] “We are such friends, such friends! All that ruler business was just nonsense, but we are friends forever. She, if she loves anyone, does it for life, but I don’t understand that, I forget quickly.”

> Russian: — Ну, так дружны, так дружны! Это что, глупости — линейкой; но мы навсегда друзья. Она кого полюбит, так навсегда; а я этого не понимаю, я забуду сейчас.

[¶57] “Well, what then?”

> Russian: — Ну так чтò же?

[¶58] “Well, she loves me and you like that.” Natásha suddenly flushed. “Why, you remember before you went away?... Well, she says you are to forget all that.... She says: ‘I shall love him always, but let him be free.’ Isn’t that lovely and noble! Yes, very noble? Isn’t it?” asked Natásha, so seriously and excitedly that it was evident that what she was now saying she had talked of before, with tears. Rostóv became thoughtful.

> Russian: — Да, так она любит меня и тебя. — Наташа вдруг покраснела. — Ну ты помнишь, перед отъездом... Так она говорит, что ты это всё забудь... Она сказала: я буду любить его всегда, а он пускай будет свободен. Ведь правда, что это отлично, благородно! — Да, да? очень благородно? да? — спрашивала Наташа так серьезно и взволнованно, что видно было, что то, чтò она говорила теперь, она прежде говорила со слезами. Ростов задумался.

[¶59] “I never go back on my word,” he said. “Besides, Sónya is so charming that only a fool would renounce such happiness.”

> Russian: — Я ни в чем не беру назад своего слова, — сказал он. — И потом, Соня такая прелесть, что какой же дурак станет отказываться от своего счастия?

[¶60] “No, no!” cried Natásha, “she and I have already talked it over. We knew you’d say so. But it won’t do, because you see, if you say that—if you consider yourself bound by your promise—it will seem as if she had not meant it seriously. It makes it as if you were marrying her because you must, and that wouldn’t do at all.”

> Russian: — Нет, нет, — закричала Наташа. — Мы про это уже с нею говорили. Мы знали, что ты это скажешь. Но это нельзя, потому что, понимаешь, ежели ты так говоришь — считаешь себя связанным словом, то выходит, что она как будто нарочно это сказала. Выходит, что ты всё-таки насильно на ней женишься, и выходит совсем не то.

[¶61] Rostóv saw that it had been well considered by them. Sónya had already struck him by her beauty on the preceding day. Today, when he had caught a glimpse of her, she seemed still more lovely. She was a charming girl of sixteen, evidently passionately in love with him (he did not doubt that for an instant). Why should he not love her now, and even marry her, Rostóv thought, but just now there were so many other pleasures and interests before him! “Yes, they have taken a wise decision,” he thought, “I must remain free.”

> Russian: Ростов видел, что всё это было хорошо придумано ими. Соня и вчера поразила его своею красотой. Нынче, увидав ее мельком, она ему показалась еще лучше. Она была прелестная 16-тилетняя девочка, очевидно страстно его любящая (в этом он не сомневался ни на минуту). Отчего же ему было не любить ее теперь, и не жениться даже, думал Ростов, но... теперь столько еще других радостей и занятий! «Да, они это прекрасно придумали», подумал он, «надо оставаться свободным».

[¶62] “Well then, that’s excellent,” said he. “We’ll talk it over later on. Oh, how glad I am to have you!”

> Russian: — Ну и прекрасно, — сказал он, — после поговорим. Ах, как я тебе рад! — прибавил он.

[¶63] “Well, and are you still true to Borís?” he continued.

> Russian: — Ну, а чтò же ты, Борису не изменила? — спросил брат.

[¶64] “Oh, what nonsense!” cried Natásha, laughing. “I don’t think about him or anyone else, and I don’t want anything of the kind.”

> Russian: — Вот глупости! — смеясь крикнула Наташа. — Ни о нем и ни о ком я не думаю и знать не хочу.

[¶65] “Dear me! Then what are you up to now?”

> Russian: — Вот как! Так ты чтò же?

[¶66] “Now?” repeated Natásha, and a happy smile lit up her face. “Have you seen Duport?”

> Russian: — Я? — переспросила Наташа, и счастливая улыбка осветила ее лицо. — Ты видел Duport’a?

[¶67] “No.”

> Russian: — Нет.

[¶68] “Not seen Duport—the famous dancer? Well then, you won’t understand. That’s what I’m up to.” Curving her arms, Natásha held out her skirts as dancers do, ran back a few steps, turned, cut a caper, brought her little feet sharply together, and made some steps on the very tips of her toes.

> Russian: — Знаменитого Дюпора, танцовщика не видал? Ну так ты не поймешь. Я вот чтò такое. — Наташа взяла, округлив руки, свою юбку, как танцуют, отбежала несколько шагов, перевернулась, сделала антраша, побила ножкой об ножку и, став на самые кончики носков, прошла несколько шагов.

[¶69] “See, I’m standing! See!” she said, but could not maintain herself on her toes any longer. “So that’s what I’m up to! I’ll never marry anyone, but will be a dancer. Only don’t tell anyone.”

> Russian: — Ведь стою? ведь вот, — говорила она; но не удержалась на цыпочках. — Так вот я чтò такое! Никогда ни за кого не пойду замуж, а пойду в танцовщицы. Только никому не говори.

[¶70] Rostóv laughed so loud and merrily that Denísov, in his bedroom, felt envious and Natásha could not help joining in. “No, but don’t you think it’s nice?” she kept repeating.

> Russian: Ростов так громко и весело захохотал, что Денисову из своей комнаты стало завидно, и Наташа не могла удержаться, засмеялась с ним вместе. — Нет, ведь хорошо? — всё говорила она.

[¶71] “Nice! And so you no longer wish to marry Borís?”

> Russian: — Хорошо. За Бориса уже не хочешь выходить замуж?

[¶72] Natásha flared up. “I don’t want to marry anyone. And I’ll tell him so when I see him!”

> Russian: Наташа вспыхнула. — Я не хочу ни за кого замуж итти. Я ему то же самое скажу, когда увижу.

[¶73] “Dear me!” said Rostóv.

> Russian: — Вот как! — сказал Ростов.

[¶74] “But that’s all rubbish,” Natásha chattered on. “And is Denísov nice?” she asked.

> Russian: — Ну, да, это всё пустяки, — продолжала болтать Наташа. — А чтò Денисов хороший? — спросила она.

[¶75] “Yes, indeed!”

> Russian: — Хороший.

[¶76] “Oh, well then, good-by: go and dress. Is he very terrible, Denísov?”

> Russian: — Ну и прощай, одевайся. Он страшный, Денисов?

[¶77] “Why terrible?” asked Nicholas. “No, Váska is a splendid fellow.”

> Russian: — Отчего страшный? — спросил Nicolas. — Нет, Васька славный.

[¶78] “You call him Váska? That’s funny! And is he very nice?”

> Russian: — Ты его Васькой зовешь?.. — странно. А, чтò он очень хорош?

[¶79] “Very.”

> Russian: — Очень хорош.

[¶80] “Well then, be quick. We’ll all have breakfast together.”

> Russian: — Ну, приходи скорее чай пить. Все вместе.

[¶81] And Natásha rose and went out of the room on tiptoe, like a ballet dancer, but smiling as only happy girls of fifteen can smile. When Rostóv met Sónya in the drawing room, he reddened. He did not know how to behave with her. The evening before, in the first happy moment of meeting, they had kissed each other, but today they felt it could not be done; he felt that everybody, including his mother and sisters, was looking inquiringly at him and watching to see how he would behave with her. He kissed her hand and addressed her not as thou but as you—Sónya. But their eyes met and said thou, and exchanged tender kisses. Her looks asked him to forgive her for having dared, by Natásha’s intermediacy, to remind him of his promise, and then thanked him for his love. His looks thanked her for offering him his freedom and told her that one way or another he would never cease to love her, for that would be impossible.

> Russian: И Наташа встала на цыпочках и прошлась из комнаты так, как делают танцовщицы, но улыбаясь так, как только улыбаются счастливые 15-тилетние девочки. Встретившись в гостиной с Соней, Ростов покраснел. Он не знал, как обойтись с ней. Вчера они поцеловались в первую минуту радости свидания, но нынче они чувствовали, что нельзя было этого сделать; он чувствовал, что все, и мать и сестры, смотрели на него вопросительно и от него ожидали, как он поведет себя с нею. Он поцеловал ее руку и назвал ее вы — Соня. Но глаза их, встретившись, сказали друг другу «ты» и нежно поцеловались. Она просила своим взглядом у него прощения за то, что в посольстве Наташи она смела напомнить ему о его обещании и благодарила его за его любовь. Он своим взглядом благодарил ее за предложение свободы и говорил, что так ли, иначе ли, он никогда не перестанет любить ее, потому что нельзя не любить ее.

[¶82] “How strange it is,” said Véra, selecting a moment when all were silent, “that Sónya and Nicholas now say you to one another and meet like strangers.” Véra’s remark was correct, as her remarks always were, but, like most of her observations, it made everyone feel uncomfortable, not only Sónya, Nicholas, and Natásha, but even the old countess, who—dreading this love affair which might hinder Nicholas from making a brilliant match—blushed like a girl. Denísov, to Rostóv’s surprise, appeared in the drawing room with pomaded hair, perfumed, and in a new uniform, looking just as smart as he made himself when going into battle, and he was more amiable to the ladies and gentlemen than Rostóv had ever expected to see him.

> Russian: — Как однако странно, — сказала Вера, выбрав общую минуту молчания, — что Соня с Николинькой теперь встретились на вы и как чужие. — Замечание Веры было справедливо, как и все ее замечания; но, как и от большей части ее замечаний, всем сделалось неловко, и не только Соня, Николай и Наташа, но и старая графиня, которая боялась этой любви сына к Соне, могущей лишить его блестящей партии, тоже покраснела, как девочка. Денисов, к удивлению Ростова, в новом мундире, напомаженный и надушенный, явился в гостиную таким же щеголем, каким он был в сражениях, и таким любезным с дамами и кавалерами, каким Ростов никак не ожидал его видеть.