“Dearest,” said the little princess after breakfast on the morning of the nineteenth March, and her downy little lip rose from old habit, but as sorrow was manifest in every smile, the sound of every word, and even every footstep in that house since the terrible news had come, so now the smile of the little princess—influenced by the general mood though without knowing its cause—was such as to remind one still more of the general sorrow.
— Ma bonne amie, — сказала маленькая княгиня утром 19-го марта после завтрака, и губка ее с усиками поднялась по старой привычке; но как и во всех не только улыбках, но звуках речей, даже походках в этом доме со дня получения страшного известия была печаль, то и теперь улыбка маленькой княгини, поддавшейся общему настроению, хотя и не знавшей его причины, — была такая, что она еще более напоминала об общей печали.
“Dearest, I’m afraid this morning’s fruschtique *—as Fóka the cook calls it—has disagreed with me.” * Frühstück: breakfast.
— Ma bonne amie, je crains que le fruschtique (comme dit Фока — повар) de ce matin ne m’aie pas fait du mal.
“What is the matter with you, my darling? You look pale. Oh, you are very pale!” said Princess Mary in alarm, running with her soft, ponderous steps up to her sister-in-law.
— A чтò с тобой, моя душа? Ты бледна. Ах, ты очень бледна, — испуганно сказала княжна Марья, своими тяжелыми мягкими шагами подбегая к невестке.
“Your excellency, should not Mary Bogdánovna be sent for?” said one of the maids who was present. (Mary Bogdánovna was a midwife from the neighboring town, who had been at Bald Hills for the last fortnight.)
— Ваше сиятельство, не послать ли за Марьей Богдановной? — сказала одна из бывших тут горничных. (Марья Богдановна была акушерка из уездного города, жившая в Лысых Горах уже другую неделю.)
“Oh yes,” assented Princess Mary, “perhaps that’s it. I’ll go. Courage, my angel.” She kissed Lise and was about to leave the room.
— И в самом деле, — подхватила княжна Марья, — может быть, точно. Я пойду. Courage, mon ange! Она поцеловала Лизу и хотела выйти из комнаты.
“Oh, no, no!” And besides the pallor and the physical suffering on the little princess’ face, an expression of childish fear of inevitable pain showed itself.
— Ах, нет, нет! — И кроме бледности, на лице маленькой княгини выразился детский страх неотвратимого физического страдания.
“No, it’s only indigestion?... Say it’s only indigestion, say so, Mary! Say...” And the little princess began to cry capriciously like a suffering child and to wring her little hands even with some affectation. Princess Mary ran out of the room to fetch Mary Bogdánovna.
— Non, c’est l’estomac... dites que c’est l’estomac, dites, Marie, dites... — И княгиня заплакала детски-страдальчески, капризно и даже несколько притворно, ломая свои маленькие ручки. Княжна выбежала из комнаты за Марьей Богдановной.
“Mon Dieu! Mon Dieu! Oh!” she heard as she left the room.
— Oh! Mon Dieu! Mon Dieu! — слышала она сзади себя.
The midwife was already on her way to meet her, rubbing her small, plump white hands with an air of calm importance.
Потирая полные, небольшие, белые руки, ей навстречу, с значительно-спокойным лицом, уже шла акушерка.
“Mary Bogdánovna, I think it’s beginning!” said Princess Mary looking at the midwife with wide-open eyes of alarm.
— Марья Богдановна! Кажется началось, — сказала княжна Марья, испуганно-раскрытыми глазами глядя на бабушку.
“Well, the Lord be thanked, Princess,” said Mary Bogdánovna, not hastening her steps. “You young ladies should not know anything about it.”
— Ну, и слава Богу, княжна, — не прибавляя шага, сказала Марья Богдановна. — Вам девицам про это знать не следует.
“But how is it the doctor from Moscow is not here yet?” said the princess. (In accordance with Lise’s and Prince Andrew’s wishes they had sent in good time to Moscow for a doctor and were expecting him at any moment.)
— Но как же из Москвы доктор еще не приехал? — сказала княжна. (По желанию Лизы и князя Андрея к сроку было послано в Москву за акушером, и его ждали каждую минуту.)
“No matter, Princess, don’t be alarmed,” said Mary Bogdánovna. “We’ll manage very well without a doctor.”
— Ничего, княжна, не беспокойтесь, — сказала Марья Богдановна, — и без доктора всё хорошо будет.
Five minutes later Princess Mary from her room heard something heavy being carried by. She looked out. The men servants were carrying the large leather sofa from Prince Andrew’s study into the bedroom. On their faces was a quiet and solemn look.
Через пять минут княжна из своей комнаты услыхала, что несут что-то тяжелое. Она взглянула — официанты несли для чего-то в спальню кожаный диван, стоявший в кабинете князя Андрея. На лицах несших людей было что-то торжественное и тихое.
Princess Mary sat alone in her room listening to the sounds in the house, now and then opening her door when someone passed and watching what was going on in the passage. Some women passing with quiet steps in and out of the bedroom glanced at the princess and turned away. She did not venture to ask any questions, and shut the door again, now sitting down in her easy chair, now taking her prayer book, now kneeling before the icon stand. To her surprise and distress she found that her prayers did not calm her excitement. Suddenly her door opened softly and her old nurse, Praskóvya Sávishna, who hardly ever came to that room as the old prince had forbidden it, appeared on the threshold with a shawl round her head.
Княжна Марья сидела одна в своей комнате, прислушиваясь к звукам дома, изредка отворяя дверь, когда проходили мимо, и приглядываясь к тому, чтò происходило в коридоре. Несколько женщин тихими шагами проходили туда и оттуда, оглядывались на княжну и отворачивались от нее. Она не смела спрашивать, затворяла дверь, возвращалась к себе, и то садилась в свое кресло, то бралась за молитвенник, то становилась на колена пред киотом. К несчастию и удивлению своему, она чувствовала, что молитва не утишала ее волнения. Вдруг дверь ее комнаты тихо отворилась и на пороге ее показалась повязанная платком ее старая няня Прасковья Савишна, почти никогда, вследствие запрещения князя, не входившая к ней в комнату.
“I’ve come to sit with you a bit, Másha,” said the nurse, “and here I’ve brought the prince’s wedding candles to light before his saint, my angel,” she said with a sigh.
— С тобой, Машенька, пришла посидеть, — сказала няня, — да вот княжовы свечи венчальные перед угодником зажечь принесла, мой ангел, — сказала она вздохнув.
“Oh, nurse, I’m so glad!”
— Ах, как я рада, няня.
“God is merciful, birdie.” The nurse lit the gilt candles before the icons and sat down by the door with her knitting. Princess Mary took a book and began reading. Only when footsteps or voices were heard did they look at one another, the princess anxious and inquiring, the nurse encouraging. Everyone in the house was dominated by the same feeling that Princess Mary experienced as she sat in her room. But owing to the superstition that the fewer the people who know of it the less a woman in travail suffers, everyone tried to pretend not to know; no one spoke of it, but apart from the ordinary staid and respectful good manners habitual in the prince’s household, a common anxiety, a softening of the heart, and a consciousness that something great and mysterious was being accomplished at that moment made itself felt.
— Бог милостив, голубка. — Няня зажгла перед киотом обвитые золотом свечи и с чулком села у двери. Княжна Марья взяла книгу и стала читать. Только когда слышались шаги или голоса, княжна испуганно, вопросительно, а няня успокоительно смотрели друг на друга. Во всех концах дома было разлито и владело всеми то же чувство, которое испытывала княжна Марья, сидя в своей комнате. По поверью, что чем меньше людей знает о страданиях родильницы, тем меньше она страдает, все старались притвориться незнающими; никто не говорил об этом, но во всех людях, кроме обычной степенности и почтительности хороших манер, царствовавших в доме князя, видна была одна какая-то общая забота, смягченность сердца и сознание чего-то великого, непостижимого, совершающегося в ту минуту.
There was no laughter in the maids’ large hall. In the men servants’ hall all sat waiting, silently and alert. In the outlying serfs’ quarters torches and candles were burning and no one slept. The old prince, stepping on his heels, paced up and down his study and sent Tíkhon to ask Mary Bogdánovna what news.—“Say only that ‘the prince told me to ask,’ and come and tell me her answer.”
В большой девичьей не слышно было смеха. В официантской все люди сидели и молчали, на готове чего-то. На дворне жгли лучины и свечи и не спали. Старый князь, ступая на пятку, ходил по кабинету и послал Тихона к Марье Богдановне спросить: чтò? — Только скажи: князь приказал спросить чтò? и приди скажи, чтò она скажет.
“Inform the prince that labor has begun,” said Mary Bogdánovna, giving the messenger a significant look. Tíkhon went and told the prince.
— Доложи князю, что роды начались, — сказала Марья Богдановна, значительно посмотрев на посланного. Тихон пошел и доложил князю.
“Very good!” said the prince closing the door behind him, and Tíkhon did not hear the slightest sound from the study after that. After a while he re-entered it as if to snuff the candles, and, seeing the prince was lying on the sofa, looked at him, noticed his perturbed face, shook his head, and going up to him silently kissed him on the shoulder and left the room without snuffing the candles or saying why he had entered. The most solemn mystery in the world continued its course. Evening passed, night came, and the feeling of suspense and softening of heart in the presence of the unfathomable did not lessen but increased. No one slept.
— Хорошо, — сказал князь, затворяя за собою дверь, и Тихон не слыхал более ни малейшего звука в кабинете. Немного погодя, Тихон вошел в кабинет, как будто для того, чтобы поправить свечи. Увидав, что князь лежал на диване, Тихон посмотрел на князя, на его расстроенное лицо, покачал головой, молча приблизился к нему и, поцеловав его в плечо, вышел, не поправив свечей и не сказав, зачем он приходил. Таинство торжественнейшее в мире продолжало совершаться. Прошел вечер, наступила ночь. И чувство ожидания и смягчения сердечного перед непостижимым не падало, а возвышалось. Никто не спал.
It was one of those March nights when winter seems to wish to resume its sway and scatters its last snows and storms with desperate fury. A relay of horses had been sent up the highroad to meet the German doctor from Moscow who was expected every moment, and men on horseback with lanterns were sent to the crossroads to guide him over the country road with its hollows and snow-covered pools of water.
Была одна из тех мартовских ночей, когда зима как будто хочет взять свое и высыпает с отчаянною злобой свои последние снега и бураны. Навстречу немца-доктора из Москвы, которого ждали каждую минуту и за которым была выслана подстава на большую дорогу, к повороту на проселок, были высланы верховые с фонарями, чтобы проводить его по ухабам и зажорам.
Princess Mary had long since put aside her book: she sat silent, her luminous eyes fixed on her nurse’s wrinkled face (every line of which she knew so well), on the lock of gray hair that escaped from under the kerchief, and the loose skin that hung under her chin.
Княжна Марья уже давно оставила книгу: она сидела молча, устремив лучистые глаза на сморщенное, до малейших подробностей знакомое, лицо няни: на прядку седых волос, выбившуюся из под платка, на висящий мешочек кожи под подбородком.
Nurse Sávishna, knitting in hand, was telling in low tones, scarcely hearing or understanding her own words, what she had told hundreds of times before: how the late princess had given birth to Princess Mary in Kishenëv with only a Moldavian peasant woman to help instead of a midwife.
Няня-Савишна, с чулком в руках, тихим голосом рассказывала, сама не слыша и не понимая своих слов, сотни раз рассказанное о том, как покойница-княгиня в Кишиневе рожала княжну Марью, с крестьянскою бабой-молдаванкой, вместо бабушки.
“God is merciful, doctors are never needed,” she said. Suddenly a gust of wind beat violently against the casement of the window, from which the double frame had been removed (by order of the prince, one window frame was removed in each room as soon as the larks returned), and, forcing open a loosely closed latch, set the damask curtain flapping and blew out the candle with its chill, snowy draft. Princess Mary shuddered; her nurse, putting down the stocking she was knitting, went to the window and leaning out tried to catch the open casement. The cold wind flapped the ends of her kerchief and her loose locks of gray hair.
— Бог помилует, никогда дохтура не нужны, — говорила она. Вдруг порыв ветра налег на одну из выставленных рам комнаты (по воле князя всегда с жаворонками выставлялось по одной раме в каждой комнате) и, отбив плохо задвинутую задвижку, затрепал штофною гардиной, и пахнув холодом, снегом, задул свечу. Княжна Марья вздрогнула; няня, положив чулок, подошла к окну и высунувшись стала ловить откинутую раму. Холодный ветер трепал концами ее платка и седыми, выбившимися прядями волос.
“Princess, my dear, there’s someone driving up the avenue!” she said, holding the casement and not closing it. “With lanterns. Most likely the doctor.” “Oh, my God! thank God!” said Princess Mary. “I must go and meet him, he does not know Russian.”
— Княжна, матушка, едут по прешпекту кто-то! — сказала она, держа раму и не затворяя ее. — С фонарями, должно, дохтур... — Ах, Боже мой! Слава Богу! — сказала княжна Марья, — надо пойти встретить его: он не знает по-русски.
Princess Mary threw a shawl over her head and ran to meet the newcomer. As she was crossing the anteroom she saw through the window a carriage with lanterns, standing at the entrance. She went out on the stairs. On a banister post stood a tallow candle which guttered in the draft. On the landing below, Philip, the footman, stood looking scared and holding another candle. Still lower, beyond the turn of the staircase, one could hear the footstep of someone in thick felt boots, and a voice that seemed familiar to Princess Mary was saying something.
Княжна Марья накинула шаль и побежала навстречу ехавшим. Когда она проходила переднюю, она в окно видела, что какой-то экипаж и фонари стояли у подъезда. Она вышла на лестницу. На столбике перил стояла сальная свеча и текла от ветра. Официант Филипп, с испуганным лицом и с другою свечей в руке, стоял ниже, на первой площадке лестницы. Еще пониже, за поворотом, по лестнице, слышны были подвигавшиеся шаги в теплых сапогах. И какой-то знакомый, как показалось княжне Марье, голос, говорил что-то.
“Thank God!” said the voice. “And Father?”
— Слава Богу! — сказал голос. — А батюшка?
“Gone to bed,” replied the voice of Demyán the house steward, who was downstairs.
— Почивать легли, — отвечал голос дворецкого Демьяна, бывшего уже внизу.
Then the voice said something more, Demyán replied, and the steps in the felt boots approached the unseen bend of the staircase more rapidly. “It’s Andrew!” thought Princess Mary. “No it can’t be, that would be too extraordinary,” and at the very moment she thought this, the face and figure of Prince Andrew, in a fur cloak the deep collar of which covered with snow, appeared on the landing where the footman stood with the candle. Yes, it was he, pale, thin, with a changed and strangely softened but agitated expression on his face. He came up the stairs and embraced his sister.
Потом еще что-то сказал голос, что-то ответил Демьян, и шаги в теплых сапогах стали быстрее приближаться по невидному повороту лестницы. «Это Андрей! — подумала княжна Марья. Нет, это не может быть, это было бы слишком необыкновенно», подумала она, и в ту же минуту, как она думала это, на площадке, на которой стоял официант со свечой, показались лицо и фигура князя Андрея в шубе с воротником, обсыпанным снегом. Да, это был он, но бледный и худой, и с измененным, странно-смягченным, но тревожным выражением лица. Он вошел на лестницу и обнял сестру.
“You did not get my letter?” he asked, and not waiting for a reply—which he would not have received, for the princess was unable to speak—he turned back, rapidly mounted the stairs again with the doctor who had entered the hall after him (they had met at the last post station), and again embraced his sister.
— Вы не получили моего письма? — спросил он, и не дожидаясь ответа, которого бы он и не получил, потому что княжна не могла говорить, он вернулся, и с акушером, который вошел вслед за ним (он съехался с ним на последней станции), быстрыми шагами опять вошел на лестницу и опять обнял сестру.
“What a strange fate, Másha darling!” And having taken off his cloak and felt boots, he went to the little princess’ apartment.
— Какая судьба! — проговорил он, — Маша милая! — И, скинув шубу и сапоги, пошел на половину княгини.