An hour and a half later most of the players were but little interested in their own play.
Через полтора часа времени большинство игроков уже шутя смотрели на свою собственную игру.
The whole interest was concentrated on Rostóv. Instead of sixteen hundred rubles he had a long column of figures scored against him, which he had reckoned up to ten thousand, but that now, as he vaguely supposed, must have risen to fifteen thousand. In reality it already exceeded twenty thousand rubles. Dólokhov was no longer listening to stories or telling them, but followed every movement of Rostóv’s hands and occasionally ran his eyes over the score against him. He had decided to play until that score reached forty-three thousand. He had fixed on that number because forty-three was the sum of his and Sónya’s joint ages. Rostóv, leaning his head on both hands, sat at the table which was scrawled over with figures, wet with spilled wine, and littered with cards. One tormenting impression did not leave him: that those broad-boned reddish hands with hairy wrists visible from under the shirt sleeves, those hands which he loved and hated, held him in their power.
Вся игра сосредоточилась на одном Ростове. Вместо тысячи шестисот рублей за ним была записана длинная колонна цифр, которую он считал до десятой тысячи, но которая теперь, как он смутно предполагал, возвысилась уже до пятнадцати тысяч. В сущности запись уже превышала двадцать тысяч рублей. Долохов уже не слушал и не рассказывал историй; он следил за каждым движением рук Ростова и бегло оглядывал изредка свою запись за ним. Он решил продолжать игру до тех пор, пока запись эта не возрастет до сорока трех тысяч. Число это было им выбрано потому, что сорок три составляло сумму сложенных его годов с годами Сони. Ростов, опершись головою на обе руки, сидел перед исписанным, залитым вином, заваленным картами столом. Одно мучительное впечатление не оставляло его: эти ширококостые, красноватые руки с волосами, видневшимися из под рубашки, эти руки, которые он любил и ненавидел, держали его в своей власти.
“Six hundred rubles, ace, a corner, a nine... winning it back’s impossible... Oh, how pleasant it was at home!... The knave, double or quits... it can’t be!... And why is he doing this to me?” Rostóv pondered. Sometimes he staked a large sum, but Dólokhov refused to accept it and fixed the stake himself. Nicholas submitted to him, and at one moment prayed to God as he had done on the battlefield at the bridge over the Enns, and then guessed that the card that came first to hand from the crumpled heap under the table would save him, now counted the cords on his coat and took a card with that number and tried staking the total of his losses on it, then he looked round for aid from the other players, or peered at the now cold face of Dólokhov and tried to read what was passing in his mind.
«Шестьсот рублей, туз, угол, девятка... отыграться невозможно!... И как бы весело было дома... Валет на пé... это не может быть!... И зачем же он это делает со мной?...» думал и вспоминал Ростов. Иногда он ставил большую карту; но Долохов отказывался бить её, и сам назначал куш. Николай покорялся ему, и то молился Богу, как он молился на поле сражения на Амштетенском мосту; то загадывал, что та карта, которая первая попадется ему в руку из кучи изогнутых карт под столом, та спасет его; то рассчитывал, сколько было шнурков на его куртке и с столькими же очками карту пытался ставить на весь проигрыш, то за помощью оглядывался на других играющих, то вглядывался в холодное теперь лицо Долохова, и старался проникнуть, чтò в нем делалось.
“He knows of course what this loss means to me. He can’t want my ruin. Wasn’t he my friend? Wasn’t I fond of him? But it’s not his fault. What’s he to do if he has such luck?... And it’s not my fault either,” he thought to himself, “I have done nothing wrong. Have I killed anyone, or insulted or wished harm to anyone? Why such a terrible misfortune? And when did it begin? Such a little while ago I came to this table with the thought of winning a hundred rubles to buy that casket for Mamma’s name day and then going home. I was so happy, so free, so lighthearted! And I did not realize how happy I was! When did that end and when did this new, terrible state of things begin? What marked the change? I sat all the time in this same place at this table, chose and placed cards, and watched those broad-boned agile hands in the same way. When did it happen and what has happened? I am well and strong and still the same and in the same place. No, it can’t be! Surely it will all end in nothing!”
«Ведь он знает, чтò значит для меня этот проигрыш. Не может же он желать моей погибели? Ведь он друг был мне. Ведь я его любил... Но и он не виноват; чтò ж ему делать, когда ему везет счастие? И я не виноват, говорил он сам себе. Я ничего не сделал дурного. Разве я убил кого-нибудь, оскорбил, пожелал зла? За чтò же такое ужасное несчастие? И когда оно началось? Еще так недавно я подходил к этому столу с мыслью выиграть сто рублей, купить мамá к именинам эту шкатулку и ехать домой. Я так был счастлив, так свободен, весел! И я не понимал тогда, как я был счастлив! Когда же это кончилось, и когда началось это новое, ужасное состояние? Чем ознаменовалась эта перемена? Я всё так же сидел на этом месте, у этого стола, и так же выбирал и выдвигал карты, и смотрел на эти ширококостые, ловкие руки. Когда же это совершилось, и чтò такое совершилось? Я здоров, силен и всё тот же, и всё на том же месте. Нет, это не может быть! Верно всё это ничем не кончится».
He was flushed and bathed in perspiration, though the room was not hot. His face was terrible and piteous to see, especially from its helpless efforts to seem calm.
Он был красен, весь в поту, несмотря на то, что в комнате не было жарко. И лицо его было страшно и жалко, особенно по бессильному желанию казаться спокойным.
The score against him reached the fateful sum of forty-three thousand. Rostóv had just prepared a card, by bending the corner of which he meant to double the three thousand just put down to his score, when Dólokhov, slamming down the pack of cards, put it aside and began rapidly adding up the total of Rostóv’s debt, breaking the chalk as he marked the figures in his clear, bold hand.
Запись дошла до рокового числа сорока трех тысяч. Ростов приготовил карту, которая должна была итти углом от трех тысяч рублей, только что данных ему, когда Долохов стукнул колодой, отложил ее и, взяв мел, начал быстро своим четким, крепким почерком, ломая мелок, подводить итог записи Ростова.
“Supper, it’s time for supper! And here are the gypsies!” Some swarthy men and women were really entering from the cold outside and saying something in their gypsy accents. Nicholas understood that it was all over; but he said in an indifferent tone:
— Ужинать, ужинать пора! Вот и цыгане! — Действительно с своим цыганским акцентом уж входили с холода и говорили что-то какие-то черные мужчины и женщины. Николай понимал, что всё было кончено; но он равнодушным голосом сказал:
“Well, won’t you go on? I had a splendid card all ready,” as if it were the fun of the game which interested him most. “It’s all up! I’m lost!” thought he. “Now a bullet through my brain—that’s all that’s left me!” And at the same time he said in a cheerful voice:
— Чтò же, не будешь еще? А у меня славная карточка приготовлена. — Как будто более всего его интересовало веселье самой игры. «Всё кончено, я пропал! — думал он. — Теперь пуля в лоб — одно остается», и вместе с тем он сказал веселым голосом:
“Come now, just this one more little card!”
— Ну, еще одну карточку.
“All right!” said Dólokhov, having finished the addition. “All right! Twenty-one rubles,” he said, pointing to the figure twenty-one by which the total exceeded the round sum of forty-three thousand; and taking up a pack he prepared to deal. Rostóv submissively unbent the corner of his card and, instead of the six thousand he had intended, carefully wrote twenty-one.
— Хорошо, — отвечал Долохов, окончив итог, — хорошо! 21 рубль идет, — сказал он, указывая на цифру 21, рознившую ровный счет 43 тысяч, и взяв колоду, приготовился метать. Ростов покорно отогнул угол и вместо приготовленных 6000 старательно написал 21.
“It’s all the same to me,” he said. “I only want to see whether you will let me win this ten, or beat it.”
— Это мне всё равно, — сказал он, — мне только интересно знать убьешь ты, или дашь мне эту десятку.
Dólokhov began to deal seriously. Oh, how Rostóv detested at that moment those hands with their short reddish fingers and hairy wrists, which held him in their power.... The ten fell to him.
Долохов серьезно стал метать. О, как ненавидел Ростов в эту минуту эти руки, красноватые с короткими пальцами и с волосами, видневшимися из под рубашки, имевшие его в своей власти... Десятка была дана.
“You owe forty-three thousand, Count,” said Dólokhov, and stretching himself he rose from the table. “One does get tired sitting so long,” he added.
— За вами 43 тысячи, граф, — сказал Долохов и потягиваясь встал из за стола. — А устаешь однако так долго сидеть, — сказал он.
“Yes, I’m tired too,” said Rostóv.
— Да, и я тоже устал, — сказал Ростов.
Dólokhov cut him short, as if to remind him that it was not for him to jest.
Долохов, как будто напоминая ему, что ему неприлично было шутить, перебил его:
“When am I to receive the money, Count?”
— Когда прикажете получить деньги, граф?
Rostóv, flushing, drew Dólokhov into the next room.
Ростов вспыхнув, вызвал Долохова в другую комнату.
“I cannot pay it all immediately. Will you take an I.O.U.?” he said.
— Я не могу вдруг заплатить всё, ты возьмешь вексель, — сказал он.
“I say, Rostóv,” said Dólokhov clearly, smiling and looking Nicholas straight in the eyes, “you know the saying, ‘Lucky in love, unlucky at cards.’ Your cousin is in love with you, I know.”
— Послушай, Ростов, — сказал Долохов, ясно улыбаясь и глядя в глаза Николаю, — ты знаешь поговорку: «Счастлив в любви, несчастлив в картах». Кузина твоя влюблена в тебя. Я знаю.
“Oh, it’s terrible to feel oneself so in this man’s power,” thought Rostóv. He knew what a shock he would inflict on his father and mother by the news of this loss, he knew what a relief it would be to escape it all, and felt that Dólokhov knew that he could save him from all this shame and sorrow, but wanted now to play with him as a cat does with a mouse.
«О! это ужасно чувствовать себя так во власти этого человека», — — думал Ростов. Ростов понимал, какой удар он нанесет отцу, матери объявлением этого проигрыша; он понимал, какое бы было счастье избавиться от всего этого, и понимал, что Долохов знает, что может избавить его от этого стыда и горя, и теперь хочет еще играть с ним, как кошка с мышью.
“Your cousin...” Dólokhov started to say, but Nicholas interrupted him.
— Твоя кузина... — хотел сказать Долохов; но Николай перебил его.
“My cousin has nothing to do with this and it’s not necessary to mention her!” he exclaimed fiercely.
— Моя кузина тут ни при чем, и о ней говорить нечего! — крикнул он с бешенством.
“Then when am I to have it?”
— Так когда получить? — спросил Долохов.
“Tomorrow,” replied Rostóv and left the room.
— Завтра, — сказал Ростов, и вышел из комнаты.