It was long since Rostóv had felt such enjoyment from music as he did that day. But no sooner had Natásha finished her barcarolle than reality again presented itself. He got up without saying a word and went downstairs to his own room. A quarter of an hour later the old count came in from his club, cheerful and contented. Nicholas, hearing him drive up, went to meet him.
Давно уже Ростов не испытывал такого наслаждения от музыки, как в этот день. Но как только Наташа кончила свою баркароллу, действительность опять вспомнилась ему. Он, ничего не сказав, вышел и пошел вниз в свою комнату. Через четверть часа старый граф, веселый и довольный, приехал из клуба. Николай, услыхав его приезд, пошел к нему.
“Well—had a good time?” said the old count, smiling gaily and proudly at his son. Nicholas tried to say “Yes,” but could not: and he nearly burst into sobs. The count was lighting his pipe and did not notice his son’s condition.
— Ну чтò, повеселился? — сказал Илья Андреич, радостно и гордо улыбаясь на своего сына. Николай хотел сказать, что «да», но не мог: он чуть было не зарыдал. Граф раскуривал трубку и не заметил состояния сына.
“Ah, it can’t be avoided!” thought Nicholas, for the first and last time. And suddenly, in the most casual tone, which made him feel ashamed of himself, he said, as if merely asking his father to let him have the carriage to drive to town:
«Эх, неизбежно!» — подумал Николай в первый и последний раз. И вдруг самым небрежным тоном, таким, что он сам себе гадок казался, как будто он просил экипажа съездить в город, он сказал отцу.
“Papa, I have come on a matter of business. I was nearly forgetting. I need some money.”
— Папа, а я к вам за делом пришел. Я было и забыл. Мне денег нужно.
“Dear me!” said his father, who was in a specially good humor. “I told you it would not be enough. How much?”
— Вот как, — сказал отец, находившийся в особенно веселом духе. — Я тебе говорил, что не достанет. Много ли?
“Very much,” said Nicholas flushing, and with a stupid careless smile, for which he was long unable to forgive himself, “I have lost a little, I mean a good deal, a great deal—forty three thousand.”
— Очень много, — краснея и с глупою, небрежною улыбкой, которую он долго потом не мог себе простить, сказал Николай. — Я немного проиграл, т. е. много даже, очень много, 43 тысячи.
“What! To whom?... Nonsense!” cried the count, suddenly reddening with an apoplectic flush over neck and nape as old people do.
— Чтò? Кому?... Шутишь! — крикнул граф, вдруг апоплексически краснея шеей и затылком, как краснеют старые люди.
“I promised to pay tomorrow,” said Nicholas.
— Я обещал заплатить завтра, — сказал Николай.
“Well!...” said the old count, spreading out his arms and sinking helplessly on the sofa.
— Ну!... — сказал старый граф, разводя руками и бессильно опустился на диван.
“It can’t be helped! It happens to everyone!” said the son, with a bold, free, and easy tone, while in his soul he regarded himself as a worthless scoundrel whose whole life could not atone for his crime. He longed to kiss his father’s hands and kneel to beg his forgiveness, but said, in a careless and even rude voice, that it happens to everyone!
— Чтò же делать! С кем это не случалось, — сказал сын развязным, смелым тоном, тогда как в душе своей он считал себя негодяем, подлецом, который целою жизнью не мог искупить своего преступления. Ему хотелось бы целовать руки своего отца, на коленях просить его прощения, а он небрежным и даже грубым тоном говорил, что это со всяким случается.
The old count cast down his eyes on hearing his son’s words and began bustlingly searching for something.
Граф Илья Андреич опустил глаза, услыхав эти слова сына и заторопился, отыскивая что-то.
“Yes, yes,” he muttered, “it will be difficult, I fear, difficult to raise... happens to everybody! Yes, who has not done it?” And with a furtive glance at his son’s face, the count went out of the room.... Nicholas had been prepared for resistance, but had not at all expected this.
— Да, да, — проговорил он, — трудно, я боюсь, трудно достать... с кем не бывало! да, с кем не бывало... — И граф мельком взглянул в лицо сыну и пошел вон из комнаты... Николай готовился на отпор, но никак не ожидал этого.
“Papa! Pa-pa!” he called after him, sobbing, “forgive me!” And seizing his father’s hand, he pressed it to his lips and burst into tears.
— Папенька! па...пенька! — закричал он ему вслед, рыдая, простите меня! — И, схватив руку отца, он прижался к ней губами и заплакал.
While father and son were having their explanation, the mother and daughter were having one not less important. Natásha came running to her mother, quite excited.
—————— В то время, как отец объяснялся с сыном, у матери с дочерью происходило не менее важное объяснение. Наташа взволнованная прибежала к матери.
“Mamma!... Mamma!... He has made me...”
— Мама!... Мама!... он мне сделал...
“Made what?”
— Чтò сделал?
“Made, made me an offer, Mamma! Mamma!” she exclaimed.
— Сделал, сделал предложение. Мама! Мама! — кричала она.
The countess did not believe her ears. Denísov had proposed. To whom? To this chit of a girl, Natásha, who not so long ago was playing with dolls and who was still having lessons.
Графиня не верила своим ушам. Денисов сделал предложение. Кому? Этой крошечной девочке Наташе, которая еще недавно играла в куклы и теперь еще брала уроки.
“Don’t, Natásha! What nonsense!” she said, hoping it was a joke.
— Наташа, полно, глупости! — сказала она, еще надеясь, что это была шутка.
“Nonsense, indeed! I am telling you the fact,” said Natásha indignantly. “I come to ask you what to do, and you call it ‘nonsense!’”
— Ну вот, глупости! — Я вам дело говорю, — сердито сказала Наташа. — Я пришла спросить, чтò делать, а вы мне говорите: «глупости»...
The countess shrugged her shoulders.
Графиня пожала плечами.
“If it is true that Monsieur Denísov has made you a proposal, tell him he is a fool, that’s all!”
— Ежели правда, что мосьё Денисов сделал тебе предложение, то скажи ему, что он дурак, вот и всё.
“No, he’s not a fool!” replied Natásha indignantly and seriously.
— Нет, он не дурак, — обиженно и серьезно сказала Наташа.
“Well then, what do you want? You’re all in love nowadays. Well, if you are in love, marry him!” said the countess, with a laugh of annoyance. “Good luck to you!”
— Ну, так чтò ж ты хочешь? Вы нынче ведь все влюблены. Ну, влюблена, так выходи за него замуж, — сердито смеясь, проговорила графиня, — с Богом!
“No, Mamma, I’m not in love with him, I suppose I’m not in love with him.”
— Нет, мама, я не влюблена в него, должно быть не влюблена в него.
“Well then, tell him so.”
— Ну, так так и скажи ему.
“Mamma, are you cross? Don’t be cross, dear! Is it my fault?”
— Мама, вы сердитесь? Вы не сердитесь, голубушка, ну в чем же я виновата?
“No, but what is it, my dear? Do you want me to go and tell him?” said the countess smiling.
— Нет, да чтò же, мой друг? Хочешь, я пойду скажу ему, — сказала графиня, улыбаясь.
“No, I will do it myself, only tell me what to say. It’s all very well for you,” said Natásha, with a responsive smile. “You should have seen how he said it! I know he did not mean to say it, but it came out accidently.”
— Нет, я сама, только научите. Вам всё легко, — прибавила она, отвечая на ее улыбку. — А коли бы видели вы, как он мне это сказал! Ведь я знаю, что он не хотел этого сказать, да уж нечаянно сказал.
“Well, all the same, you must refuse him.”
— Ну, всё-таки надо отказать.
“No, I mustn’t. I am so sorry for him! He’s so nice.”
— Нет, не надо. Мне так его жалко! Он такой милый.
“Well then, accept his offer. It’s high time for you to be married,” answered the countess sharply and sarcastically.
— Ну, так прими предложение. И то пора замуж итти, — сердито и насмешливо сказала мать.
“No, Mamma, but I’m so sorry for him. I don’t know how I’m to say it.”
— Нет, мама, мне так жалко его. Я не знаю, как я скажу.
“And there’s nothing for you to say. I shall speak to him myself,” said the countess, indignant that they should have dared to treat this little Natásha as grown up.
— Да тебе и нечего говорить, я сама скажу, — сказала графиня, возмущенная тем, что осмелились смотреть, как на большую, на эту маленькую Наташу.
“No, not on any account! I will tell him myself, and you’ll listen at the door,” and Natásha ran across the drawing room to the dancing hall, where Denísov was sitting on the same chair by the clavichord with his face in his hands. He jumped up at the sound of her light step.
— Нет, ни за чтò, я сама, а вы слушайте у двери, — и Наташа побежала через гостиную в залу, где на том же стуле, у клавикорд, закрыв лицо руками, сидел Денисов. Он вскочил на звук ее легких шагов.
“Nataly,” he said, moving with rapid steps toward her, “decide my fate. It is in your hands.”
— Натали, — сказал он, быстрыми шагами подходя к ней, — решайте мою судьбу. Она в ваших руках!
“Vasíli Dmítrich, I’m so sorry for you!... No, but you are so nice... but it won’t do...not that... but as a friend, I shall always love you.”
— Василий Дмитрич, мне вас так жалко!... Нет, но вы такой славный... но не надо... это... а так я вас всегда буду любить.
Denísov bent over her hand and she heard strange sounds she did not understand. She kissed his rough curly black head. At this instant, they heard the quick rustle of the countess’ dress. She came up to them.
Денисов нагнулся над ее рукою, и она услыхала странные, непонятные для нее звуки. Она поцеловала его в черную, спутанную, курчавую голову. В это время послышался поспешный шум платья графини. Она подошла к ним.
“Vasíli Dmítrich, I thank you for the honor,” she said, with an embarrassed voice, though it sounded severe to Denísov—“but my daughter is so young, and I thought that, as my son’s friend, you would have addressed yourself first to me. In that case you would not have obliged me to give this refusal.”
— Василий Дмитрич, я благодарю вас за честь, — сказала графиня смущенным голосом, но который казался строгим Денисову, — но моя дочь так молода, и я думала, что вы, как друг моего сына, обратитесь прежде ко мне. В таком случае вы не поставили бы меня в необходимость отказа.
“Countess...” said Denísov, with downcast eyes and a guilty face. He tried to say more, but faltered.
— Графиня... — сказал Денисов с опущенными глазами и виноватым видом, хотел сказать что-то еще и запнулся.
Natásha could not remain calm, seeing him in such a plight. She began to sob aloud.
Наташа не могла спокойно видеть его таким жалким. Она начала громко всхлипывать.
“Countess, I have done w’ong,” Denísov went on in an unsteady voice, “but believe me, I so adore your daughter and all your family that I would give my life twice over...” He looked at the countess, and seeing her severe face said: “Well, good-by, Countess,” and kissing her hand, he left the room with quick resolute strides, without looking at Natásha.
— Графиня, я виноват перед вами, — продолжал Денисов прерывающимся голосом, — но знайте, что я так боготворю вашу дочь и всё ваше семейство, что две жизни отдам... — Он посмотрел на графиню и, заметив ее строгое лицо... — Ну прощайте, графиня, — сказал он, поцеловав ее руку и, не взглянув на Наташу, быстрыми, решительными шагами вышел из комнаты.
Next day Rostóv saw Denísov off. He did not wish to stay another day in Moscow. All Denísov’s Moscow friends gave him a farewell entertainment at the gypsies’, with the result that he had no recollection of how he was put in the sleigh or of the first three stages of his journey.
—————— На другой день Ростов проводил Денисова, который не хотел более ни одного дня оставаться в Москве. Денисова провожали у цыган все его московские приятели, и он не помнил, как его уложили в сани и как везли первые три станции.
After Denísov’s departure, Rostóv spent another fortnight in Moscow, without going out of the house, waiting for the money his father could not at once raise, and he spent most of his time in the girls’ room.
После отъезда Денисова, Ростов, дожидаясь денег, которые не вдруг мог собрать старый граф, провел еще две недели в Москве, не выезжая из дому, и преимущественно в комнате барышень.
Sónya was more tender and devoted to him than ever. It was as if she wanted to show him that his losses were an achievement that made her love him all the more, but Nicholas now considered himself unworthy of her.
Соня была к нему нежнее и преданнее чем прежде. Она, казалось, хотела показать ему, что его проигрыш был подвиг, за который она теперь еще больше любит его; но Николай теперь считал себя недостойным ее.
He filled the girls’ albums with verses and music, and having at last sent Dólokhov the whole forty-three thousand rubles and received his receipt, he left at the end of November, without taking leave of any of his acquaintances, to overtake his regiment which was already in Poland.
Он исписал альбомы девочек стихами и нотами, и не простившись ни с кем из своих знакомых, отослав наконец все 43 тысячи и получив росписку Долохова, уехал в конце ноября догонять полк, который уже был в Польше.