On reaching Petersburg Pierre did not let anyone know of his arrival, he went nowhere and spent whole days in reading Thomas à Kempis, whose book had been sent him by someone unknown. One thing he continually realized as he read that book: the joy, hitherto unknown to him, of believing in the possibility of attaining perfection, and in the possibility of active brotherly love among men, which Joseph Alexéevich had revealed to him. A week after his arrival, the young Polish count, Willarski, whom Pierre had known slightly in Petersburg society, came into his room one evening in the official and ceremonious manner in which Dólokhov’s second had called on him, and, having closed the door behind him and satisfied himself that there was nobody else in the room, addressed Pierre.
Приехав в Петербург, Пьер никого не известил о своем приезде, никуда не выезжал, и стал целые дни проводить за чтением Фомы Кемпийского, книги, которая неизвестно кем была доставлена ему. Одно и всё одно понимал Пьер, читая эту книгу; он понимал неизведанное еще им наслаждение верить в возможность достижения совершенства и в возможность братской и деятельной любви между людьми, открытую ему Осипом Алексеевичем. Через неделю после его приезда молодой польский граф Вилларский, которого Пьер поверхностно знал по петербургскому свету, вошел вечером в его комнату с тем официальным и торжественным видом, с которым входил к нему секундант Долохова и, затворив за собой дверь и убедившись, что в комнате никого кроме Пьера не было, обратился к нему:
“I have come to you with a message and an offer, Count,” he said without sitting down. “A person of very high standing in our Brotherhood has made application for you to be received into our Order before the usual term and has proposed to me to be your sponsor. I consider it a sacred duty to fulfill that person’s wishes. Do you wish to enter the Brotherhood of Freemasons under my sponsorship?”
— Я приехал к вам с поручением и предложением, граф, — сказал он ему, не садясь. — Особа, очень высоко поставленная в нашем братстве, ходатайствовала о том, чтобы вы были приняты в братство ранее срока, и предложила мне быть вашим поручителем. Я за священный долг почитаю исполнение воли этого лица. Желаете ли вы вступить за моим поручительством в братство свободных каменьщиков?
The cold, austere tone of this man, whom he had almost always before met at balls, amiably smiling in the society of the most brilliant women, surprised Pierre.
Холодный и строгий тон человека, которого Пьер видел почти всегда на балах с любезною улыбкою, в обществе самых блестящих женщин, поразил Пьера.
“Yes, I do wish it,” said he.
— Да, я желаю, — сказал Пьер.
Willarski bowed his head.
Вилларский наклонил голову.
“One more question, Count,” he said, “which I beg you to answer in all sincerity—not as a future Mason but as an honest man: have you renounced your former convictions—do you believe in God?”
— Еще один вопрос, граф, — сказал он, — на который я вас не как будущего масона, но как честного человека (galant homme) прошу со всею искренностью отвечать мне: отреклись ли вы от своих прежних убеждений, верите ли вы в Бога?
Pierre considered.
Пьер задумался.
“Yes... yes, I believe in God,” he said.
— Да... да, я верю в Бога, — сказал он.
“In that case...” began Willarski, but Pierre interrupted him. “Yes, I do believe in God,” he repeated.
— В таком случае... — начал Вилларский, но Пьер перебил его. — Да, я верю в Бога, — сказал он еще раз.
“In that case we can go,” said Willarski. “My carriage is at your service.”
— В таком случае мы можем ехать, — сказал Вилларский. — Карета моя к вашим услугам.
Willarski was silent throughout the drive. To Pierre’s inquiries as to what he must do and how he should answer, Willarski only replied that brothers more worthy than he would test him and that Pierre had only to tell the truth.
Всю дорогу Вилларский молчал. На вопросы Пьера, чтò ему нужно делать и как отвечать, Вилларский сказал только, что братья, более его достойные, испытают его, и что Пьеру больше ничего не нужно, как говорить правду.
Having entered the courtyard of a large house where the Lodge had its headquarters, and having ascended a dark staircase, they entered a small well-lit anteroom where they took off their cloaks without the aid of a servant. From there they passed into another room. A man in strange attire appeared at the door. Willarski, stepping toward him, said something to him in French in an undertone and then went up to a small wardrobe in which Pierre noticed garments such as he had never seen before. Having taken a kerchief from the cupboard, Willarski bound Pierre’s eyes with it and tied it in a knot behind, catching some hairs painfully in the knot. Then he drew his face down, kissed him, and taking him by the hand led him forward. The hairs tied in the knot hurt Pierre and there were lines of pain on his face and a shamefaced smile. His huge figure, with arms hanging down and with a puckered, though smiling face, moved after Willarski with uncertain, timid steps.
Въехав в ворота большого дома, где было помещение ложи, и пройдя по темной лестнице, они вошли в освещенную, небольшую прихожую, где без помощи прислуги, сняли шубы. Из передней они прошли в другую комнату. Какой-то человек в странном одеянии показался у двери. Вилларский, выйдя к нему навстречу, что-то тихо сказал ему по-французски и подошел к небольшому шкафу, в котором Пьер заметил невиданные им одеянии. Взяв из шкафа платок, Вилларский наложил его на глаза Пьеру и завязал узлом сзади, больно захватив в узел его волоса. Потом он пригнул его к себе, поцеловал и, взяв за руку, повел куда-то. Пьеру было больно от притянутых узлом волос, он морщился от боли и улыбался от стыда чего-то. Огромная фигура его с опущенными руками, с сморщенною и улыбающеюся физиономией, неверными робкими шагами подвигалась за Вилларским.
Having led him about ten paces, Willarski stopped.
Проведя его шагов десять, Вилларский остановился.
“Whatever happens to you,” he said, “you must bear it all manfully if you have firmly resolved to join our Brotherhood.” (Pierre nodded affirmatively.) “When you hear a knock at the door, you will uncover your eyes,” added Willarski. “I wish you courage and success,” and, pressing Pierre’s hand, he went out.
— Чтò бы ни случилось с вами, — сказал он, — вы должны с мужеством переносить всё, ежели вы твердо решились вступить в наше братство. (Пьер утвердительно отвечал наклонением головы.) Когда вы услышите стук в двери, вы развяжите себе глаза, — прибавил Вилларский; — желаю вам мужества и успеха, и, пожав руку Пьеру, Вилларский вышел.
Left alone, Pierre went on smiling in the same way. Once or twice he shrugged his shoulders and raised his hand to the kerchief, as if wishing to take it off, but let it drop again. The five minutes spent with his eyes bandaged seemed to him an hour. His arms felt numb, his legs almost gave way, it seemed to him that he was tired out. He experienced a variety of most complex sensations. He felt afraid of what would happen to him and still more afraid of showing his fear. He felt curious to know what was going to happen and what would be revealed to him; but most of all, he felt joyful that the moment had come when he would at last start on that path of regeneration and on the actively virtuous life of which he had been dreaming since he met Joseph Alexéevich. Loud knocks were heard at the door. Pierre took the bandage off his eyes and glanced around him. The room was in black darkness, only a small lamp was burning inside something white. Pierre went nearer and saw that the lamp stood on a black table on which lay an open book. The book was the Gospel, and the white thing with the lamp inside was a human skull with its cavities and teeth. After reading the first words of the Gospel: “In the beginning was the Word and the Word was with God,” Pierre went round the table and saw a large open box filled with something. It was a coffin with bones inside. He was not at all surprised by what he saw. Hoping to enter on an entirely new life quite unlike the old one, he expected everything to be unusual, even more unusual than what he was seeing. A skull, a coffin, the Gospel—it seemed to him that he had expected all this and even more. Trying to stimulate his emotions he looked around. “God, death, love, the brotherhood of man,” he kept saying to himself, associating these words with vague yet joyful ideas. The door opened and someone came in.
Оставшись один, Пьер продолжал всё так же улыбаться. Раза два он пожимал плечами, подносил руку к платку, как бы желая снять его, и опять опускал ее. Пять минут, которые он пробыл с связанными глазами, показались ему часом. Руки его отекли, ноги подкашивались; ему казалось, что он устал. Он испытывал самые сложные и разнообразные чувства. Ему было и страшно того, чтò с ним случится, и еще более страшно того, как бы ему не выказать страха. Ему было любопытно узнать, чтò будет с ним, чтò откроется ему; но более всего ему было радостно, что наступила минута, когда он наконец вступит на тот путь обновления и деятельно-добродетельной жизни, о котором он мечтал со времени своей встречи с Осипом Алексеевичем. В дверь послышались сильные удары. Пьер снял повязку и оглянулся вокруг себя. В комнате было черно-темно: только в одном месте горела лампада, в чем-то белом. Пьер подошел ближе и увидал, что лампада стояла на черном столе, на котором лежала одна раскрытая книга. Книга была Евангелие; то белое, в чем горела лампада, был человечий череп с своими дырами и зубами. Прочтя первые слова Евангелия: «В начале бе слово и слово бе к Богу», Пьер обошел стол и увидал большой, наполненный чем-то и открытый ящик. Это был гроб с костями. Его нисколько не удивило то, чтò он увидал. Надеясь вступить в совершенно новую жизнь, совершенно отличную от прежней, он ожидал всего необыкновенного, еще более необыкновенного чем то, чтò он видел. Череп, гроб, Евангелие — ему казалось, что он ожидал всего этого, ожидал еще большего. Стараясь вызвать в себе чувство умиленья, он смотрел вокруг себя. — «Бог, смерть, любовь, братство людей», — говорил он себе, связывая о этими словами смутные, но радостные представления чего-то. Дверь отворилась и кто-то вошел.
By the dim light, to which Pierre had already become accustomed, he saw a rather short man. Having evidently come from the light into the darkness, the man paused, then moved with cautious steps toward the table and placed on it his small leather-gloved hands.
При слабом свете, к которому однако уже успел Пьер приглядеться, вошел невысокий человек. Видимо с света войдя в темноту, человек этот остановился; потом осторожными шагами он подвинулся к столу и положил на него небольшие, закрытые кожаными перчатками, руки.
This short man had on a white leather apron which covered his chest and part of his legs; he had on a kind of necklace above which rose a high white ruffle, outlining his rather long face which was lit up from below.
Невысокий человек этот был одет в белый, кожаный фартук, прикрывавший его грудь и часть ног, на шее было надето что-то вроде ожерелья, и из-за ожерелья выступал высокий, белый жабо, окаймлявший его продолговатое лицо, освещенное снизу.
“For what have you come hither?” asked the newcomer, turning in Pierre’s direction at a slight rustle made by the latter. “Why have you, who do not believe in the truth of the light and who have not seen the light, come here? What do you seek from us? Wisdom, virtue, enlightenment?”
— Для чего вы пришли сюда? — спросил вошедший, по шороху, сделанному Пьером, обращаясь в его сторону. — Для чего вы, неверующий в истины света и не видящий света, для чего вы пришли сюда, чего хотите вы от нас? Премудрости, добродетели, просвещения?
At the moment the door opened and the stranger came in, Pierre felt a sense of awe and veneration such as he had experienced in his boyhood at confession; he felt himself in the presence of one socially a complete stranger, yet nearer to him through the brotherhood of man. With bated breath and beating heart he moved toward the Rhetor (by which name the brother who prepared a seeker for entrance into the Brotherhood was known). Drawing nearer, he recognized in the Rhetor a man he knew, Smolyanínov, and it mortified him to think that the newcomer was an acquaintance—he wished him simply a brother and a virtuous instructor. For a long time he could not utter a word, so that the Rhetor had to repeat his question.
В ту минуту, как дверь отворилась и вошел неизвестный человек, Пьер испытал чувство страха и благоговения, подобное тому, которое он в детстве испытывал на исповеди: он почувствовал себя с глазу на глаз с совершенно чужим по условиям жизни и с близким, по братству людей, человеком. Пьер с захватывающим дыханье биением сердца подвинулся к ритору (так назывался в масонстве брат, приготовляющий ищущего к вступлению в братство). Пьер, подойдя ближе, узнал в риторе знакомого человека, Смольянинова, но ему оскорбительно было думать, что вошедший был знакомый человек: вошедший был только брат и добродетельный наставник. Пьер долго не мог выговорить слова, так что ритор должен был повторить свой вопрос.
“Yes... I... I... desire regeneration,” Pierre uttered with difficulty.
— Да, я... я... хочу обновления, — с трудом выговорил Пьер.
“Very well,” said Smolyanínov, and went on at once: “Have you any idea of the means by which our holy Order will help you to reach your aim?” said he quietly and quickly.
— Хорошо, — сказал Смольянинов, и тотчас же продолжал: — Имеете ли вы понятие о средствах, которыми наш святой орден поможет вам в достижении вашей цели?... — сказал ритор спокойно и быстро.
“I... hope... for guidance... help... in regeneration,” said Pierre, with a trembling voice and some difficulty in utterance due to his excitement and to being unaccustomed to speak of abstract matters in Russian.
— Я... надеюсь... руководства... помощи... в обновлении, — сказал Пьер с дрожанием голоса и с затруднением в речи, происходящим и от волнения, и от непривычки говорить по-русски об отвлеченных предметах.
“What is your conception of Freemasonry?”
— Какое понятие вы имеете о франк-масонстве?
“I imagine that Freemasonry is the fraternity and equality of men who have virtuous aims,” said Pierre, feeling ashamed of the inadequacy of his words for the solemnity of the moment, as he spoke. “I imagine...”
— Я подразумеваю, что франк-масонство есть fraternité и равенство людей с добродетельными целями, — сказал Пьер, стыдясь по мере того, как он говорил, несоответственности своих слов с торжественностью минуты. — Я подразумеваю...
“Good!” said the Rhetor quickly, apparently satisfied with this answer. “Have you sought for means of attaining your aim in religion?”
— Хорошо, — сказал ритор поспешно, видимо вполне удовлетворенный этим ответом. — Искали ли вы средств к достижению своей цели в религии?
“No, I considered it erroneous and did not follow it,” said Pierre, so softly that the Rhetor did not hear him and asked him what he was saying. “I have been an atheist,” answered Pierre.
— Нет, я считал ее несправедливою, и не следовал ей, — сказал Пьер так тихо, что ритор не расслышал его и спросил, чтò он говорит. — Я был атеистом, — отвечал Пьер.
“You are seeking for truth in order to follow its laws in your life, therefore you seek wisdom and virtue. Is that not so?” said the Rhetor, after a moment’s pause.
— Вы ищете истины для того, чтобы следовать в жизни ее законам; следовательно, вы ищете премудрости и добродетели, не так ли? — сказал ритор после минутного молчания.
“Yes, yes,” assented Pierre.
— Да, да, — подтвердил Пьер.
The Rhetor cleared his throat, crossed his gloved hands on his breast, and began to speak.
Ритор прокашлялся, сложил на груди руки в перчатках и начал говорить:
“Now I must disclose to you the chief aim of our Order,” he said, “and if this aim coincides with yours, you may enter our Brotherhood with profit. The first and chief object of our Order, the foundation on which it rests and which no human power can destroy, is the preservation and handing on to posterity of a certain important mystery... which has come down to us from the remotest ages, even from the first man—a mystery on which perhaps the fate of mankind depends. But since this mystery is of such a nature that nobody can know or use it unless he be prepared by long and diligent self-purification, not everyone can hope to attain it quickly. Hence we have a secondary aim, that of preparing our members as much as possible to reform their hearts, to purify and enlighten their minds, by means handed on to us by tradition from those who have striven to attain this mystery, and thereby to render them capable of receiving it. “By purifying and regenerating our members we try, thirdly, to improve the whole human race, offering it in our members an example of piety and virtue, and thereby try with all our might to combat the evil which sways the world. Think this over and I will come to you again.”
— Теперь я должен открыть вам главную цель нашего ордена, — сказал он, — и ежели цель эта совпадает с вашею, то вы с пользою вступите в наше братство. Первая главнейшая цель и купно основание нашего ордена, на котором он утвержден, и которого никакая сила человеческая не может низвергнуть, есть сохранение и предание потомству некоего важного таинства... от самых древнейших веков и даже от первого человека до нас дошедшего, от которого таинства, может быть, зависит судьба рода человеческого. Но так как сие таинство такого свойства, что никто не может его знать и им пользоваться, если долговременным и прилежным очищением самого себя не приуготовлен, то не всяк может надеяться скоро обрести его. Поэтому мы имеем вторую цель, которая состоит в том, чтобы приуготовлять наших членов, сколько возможно, исправлять их сердце, очищать и просвещать их разум теми средствами, которые нам преданием открыты от мужей, потрудившихся в искании сего таинства, и тем учинять их способными к восприятию оного. Очищая и исправляя наших членов, мы стараемся в-третьих исправлять и весь человеческий род, предлагая ему в членах наших пример благочестия и добродетели, и тем стараемся всеми силами противоборствовать злу, царствующему в мире. Подумайте об этом, и я опять приду к вам, — сказал он и вышел из комнаты.
“To combat the evil which sways the world...” Pierre repeated, and a mental image of his future activity in this direction rose in his mind. He imagined men such as he had himself been a fortnight ago, and he addressed an edifying exhortation to them. He imagined to himself vicious and unfortunate people whom he would assist by word and deed, imagined oppressors whose victims he would rescue. Of the three objects mentioned by the Rhetor, this last, that of improving mankind, especially appealed to Pierre. The important mystery mentioned by the Rhetor, though it aroused his curiosity, did not seem to him essential, and the second aim, that of purifying and regenerating himself, did not much interest him because at that moment he felt with delight that he was already perfectly cured of his former faults and was ready for all that was good.
— Противуборствовать злу, царствующему в мире... — повторил Пьер, и ему представилась его будущая деятельность на этом поприще. Ему представлялись такие же люди, каким он был сам две недели тому назад, и он мысленно обращал к ним поучительно-наставническую речь. Он представлял себе порочных и несчастных людей, которым он помогал словом и делом; представлял себе угнетателей, от которых он спасал их жертвы. Из трех поименованных ритором целей, эта последняя — исправление рода человеческого, особенно близка была Пьеру. Некое важное таинство, о котором упомянул ритор, хотя и подстрекало его любопытство, не представлялось ему существенным; а вторая цель, очищение и исправление себя, мало занимала его, потому что он в эту минуту с наслаждением чувствовал себя уже вполне исправленным от прежних пороков и готовым только на одно доброе.
Half an hour later, the Rhetor returned to inform the seeker of the seven virtues, corresponding to the seven steps of Solomon’s temple, which every Freemason should cultivate in himself. These virtues were: 1. Discretion, the keeping of the secrets of the Order. 2. Obedience to those of higher ranks in the Order. 3. Morality. 4. Love of mankind. 5. Courage. 6. Generosity. 7. The love of death. “In the seventh place, try, by the frequent thought of death,” the Rhetor said, “to bring yourself to regard it not as a dreaded foe, but as a friend that frees the soul grown weary in the labors of virtue from this distressful life, and leads it to its place of recompense and peace.”
Через полчаса вернулся ритор передать ищущему те семь добродетелей, соответствующие семи ступеням храма Соломона, которые должен был воспитывать в себе каждый масон. Добродетели эти были: 1) скромность, соблюдение тайны ордена, 2) повиновение высшим чинам ордена, 3) добронравие, 4) любовь к человечеству, 5) мужество, 6) щедрость и 7) любовь к смерти. — В седьмых старайтесь, — сказал ритор, — частым помышлением о смерти довести себя до того, чтобы она не казалась вам более страшным врагом, но другом... который освобождает от бедственной сей жизни в трудах добродетели томившуюся душу, для введения ее в место награды и успокоения.
“Yes, that must be so,” thought Pierre, when after these words the Rhetor went away, leaving him to solitary meditation. “It must be so, but I am still so weak that I love my life, the meaning of which is only now gradually opening before me.” But five of the other virtues which Pierre recalled, counting them on his fingers, he felt already in his soul: courage, generosity, morality, love of mankind, and especially obedience—which did not even seem to him a virtue, but a joy. (He now felt so glad to be free from his own lawlessness and to submit his will to those who knew the indubitable truth.) He forgot what the seventh virtue was and could not recall it.
«Да, это должно быть так», — думал Пьер, когда после этих слов ритор снова ушел от него, оставляя его уединенному размышлению. «Это должно быть так, но я еще так слаб, что люблю свою жизнь, которой смысл только теперь по немногу открывается мне». Но остальные пять добродетелей, которые перебирая по пальцам вспомнил Пьер, он чувствовал в душе своей: и мужество, и щедрость, и добронравие, и любовь к человечеству, и в особенности повиновение, которое даже не представлялось ему добродетелью, а счастьем. (Ему так радостно было теперь избавиться от своего произвола и подчинить свою волю тому и тем, которые знали несомненную истину.) Седьмую добродетель Пьер забыл и никак не мог вспомнить ее.
The third time the Rhetor came back more quickly and asked Pierre whether he was still firm in his intention and determined to submit to all that would be required of him.
В третий раз ритор вернулся скорее и спросил Пьера, всё ли он тверд в своем намерении, и решается ли подвергнуть себя всему, чтò от него потребуется.
“I am ready for everything,” said Pierre.
— Я готов на всё, — сказал Пьер.
“I must also inform you,” said the Rhetor, “that our Order delivers its teaching not in words only but also by other means, which may perhaps have a stronger effect on the sincere seeker after wisdom and virtue than mere words. This chamber with what you see therein should already have suggested to your heart, if it is sincere, more than words could do. You will perhaps also see in your further initiation a like method of enlightenment. Our Order imitates the ancient societies that explained their teaching by hieroglyphics. A hieroglyph,” said the Rhetor, “is an emblem of something not cognizable by the senses but which possesses qualities resembling those of the symbol.”
— Еще должен вам сообщить, — сказал ритор, — что орден наш учение свое преподает не словами токмо, но иными средствами, которые на истинного искателя мудрости и добродетели действуют, может быть, сильнее, нежели словесные токмо объяснения. Сия храмина убранством своим, которое вы видите, уже должна была изъяснить вашему сердцу, ежели оно искренно, более нежели слова; вы увидите, может быть, и при дальнейшем вашем принятии подобный образ изъяснения. Орден наш подражает древним обществам, которые открывали свое учение иероглифами. Иероглиф, — говорил ритор, — есть наименование какой-нибудь неподверженной чувствам вещи, которая содержит в себе качества, подобные изобразуемой.
Pierre knew very well what a hieroglyph was, but dared not speak. He listened to the Rhetor in silence, feeling from all he said that his ordeal was about to begin.
Пьер знал очень хорошо, что такое иероглиф, но не смел говорить. Он молча слушал ритора, по всему чувствуя, что тотчас начнутся испытанья.
“If you are resolved, I must begin your initiation,” said the Rhetor coming closer to Pierre. “In token of generosity I ask you to give me all your valuables.”
— Ежели вы тверды, то я должен приступить к введению вас, — сказал ритор, ближе подходя к Пьеру. — В знак щедрости прошу вас отдать мне все драгоценные вещи.
“But I have nothing here,” replied Pierre, supposing that he was asked to give up all he possessed.
— Но я с собою ничего не имею, — сказал Пьер, полагавший, что от него требуют выдачи всего, чтò он имеет.
“What you have with you: watch, money, rings....”
— То, чтò на вас есть: часы, деньги, кольца...
Pierre quickly took out his purse and watch, but could not manage for some time to get the wedding ring off his fat finger. When that had been done, the Rhetor said:
Пьер поспешно достал кошелек, часы, и долго не мог снять с жирного пальца обручальное кольцо. Когда это было сделано, масон сказал:
“In token of obedience, I ask you to undress.” Pierre took off his coat, waistcoat, and left boot according to the Rhetor’s instructions. The Mason drew the shirt back from Pierre’s left breast, and stooping down pulled up the left leg of his trousers to above the knee. Pierre hurriedly began taking off his right boot also and was going to tuck up the other trouser leg to save this stranger the trouble, but the Mason told him that was not necessary and gave him a slipper for his left foot. With a childlike smile of embarrassment, doubt, and self-derision, which appeared on his face against his will, Pierre stood with his arms hanging down and legs apart, before his brother Rhetor, and awaited his further commands.
— В знак повиновенья прошу вас раздеться. — Пьер снял фрак, жилет и левый сапог по указанию ритора. Масон открыл рубашку на его левой груди, и, нагнувшись, поднял его штанину на левой ноге выше колена. Пьер поспешно хотел снять и правый сапог и засучить панталоны, чтоб избавить от этого труда незнакомого ему человека, но масон сказал ему, что этого не нужно, — и подал ему туфлю на левую ногу. С детскою улыбкой стыдливости, сомнения и насмешки над самим собою, которая против его воли выступала на лицо, Пьер стоял, опустив руки и расставив ноги, перед братом-ритором, ожидая его новых приказаний.
“And now, in token of candor, I ask you to reveal to me your chief passion,” said the latter.
— И наконец, в знак чистосердечия, я прошу вас открыть мне главное ваше пристрастие, — сказал он.
“My passion! I have had so many,” replied Pierre.
— Мое пристрастие! У меня их было так много, — сказал Пьер.
“That passion which more than all others caused you to waver on the path of virtue,” said the Mason.
— То пристрастие, которое более всех других заставляло вас колебаться на пути добродетели, — сказал масон.
Pierre paused, seeking a reply.
Пьер помолчал, отыскивая.
“Wine? Gluttony? Idleness? Laziness? Irritability? Anger? Women?” He went over his vices in his mind, not knowing to which of them to give the pre-eminence.
«Вино? Объедение? Праздность? Леность? Горячность? Злоба? Женщины?» Перебирал он свои пороки, мысленно взвешивая их и не зная которому отдать преимущество.
“Women,” he said in a low, scarcely audible voice. The Mason did not move and for a long time said nothing after this answer. At last he moved up to Pierre and, taking the kerchief that lay on the table, again bound his eyes.
— Женщины, — сказал тихим, чуть слышным голосом Пьер. Масон не шевелился и не говорил долго после этого ответа. Наконец он подвинулся к Пьеру, взял лежавший на столе платок и опять завязал ему глаза.
“For the last time I say to you—turn all your attention upon yourself, put a bridle on your senses, and seek blessedness, not in passion but in your own heart. The source of blessedness is not without us but within....”
— Последний раз говорю вам: обратите всё ваше внимание на самого себя, наложите цепи на свои чувства и ищите блаженства не в страстях, а в своем сердце. Источник блаженства не вне, а внутри нас...
Pierre had already long been feeling in himself that refreshing source of blessedness which now flooded his heart with glad emotion.
Пьер уже чувствовал в себе этот освежающий источник блаженства, теперь радостию и умилением переполнявший его душу.