---
title: "War and Peace · Война и мир"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Louise and Aylmer Maude"
title_ru: "Война и мир"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 89 of 360
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/89/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude, War and Peace · Война и мир, section 89. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/89/"
---

# War and Peace · Война и мир

*Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude*

Russian: Война и мир, Лев Толстой

Napoleon’s Russia, four families and the question of what moves history, in Russian, English and French.

## 89. Book Five · Chapter VIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/89/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/89/#p-N

[¶0] Bilíbin was now at army headquarters in a diplomatic capacity, and though he wrote in French and used French jests and French idioms, he described the whole campaign with a fearless self-censure and self-derision genuinely Russian. Bilíbin wrote that the obligation of diplomatic discretion tormented him, and he was happy to have in Prince Andrew a reliable correspondent to whom he could pour out the bile he had accumulated at the sight of all that was being done in the army. The letter was old, having been written before the battle at Preussisch-Eylau.

> Russian: Билибин находился теперь в качестве дипломатического чиновника при главной квартире армии и хотя и на французском языке, с французскими шуточками и оборотами речи, но с исключительно-русским бесстрашием перед самоосуждением и самоосмеянием описывал всю кампанию. Билибин писал, что его дипломатическая discrétion мучила его, и что он был счастлив, имея в князе Андрее верного корреспондента, которому он мог изливать всю желчь, накопившуюся в нем при виде того, чтò творится в армии. Письмо это было старое, еще до Прейсиш-Эйлауского сражения.

[¶1] “Since the day of our brilliant success at Austerlitz,” wrote Bilíbin, “as you know, my dear prince, I never leave headquarters. I have certainly acquired a taste for war, and it is just as well for me; what I have seen during these last three months is incredible.

> Russian: «Depuis nos grands succès d’Austerlitz vous savez, mon cher Prince, писал Билибин, que je ne quitte plus les quartiers généraux. Décidément j’ai pris le goût de la guerre, et bien m’en a pris. Ce que j’ai vu ces trois mois, est incroyable.

[¶2] “I begin ab ovo. ‘The enemy of the human race,’ as you know, attacks the Prussians. The Prussians are our faithful allies who have only betrayed us three times in three years. We take up their cause, but it turns out that ‘the enemy of the human race’ pays no heed to our fine speeches and in his rude and savage way throws himself on the Prussians without giving them time to finish the parade they had begun, and in two twists of the hand he breaks them to smithereens and installs himself in the palace at Potsdam.

> Russian: «Je commence ab ovo. L’ennemi du genre humain, comme vous savez, s’attaque aux Prussiens. Les Prussiens sont nos fidèles alliés, qui ne nous ont trompés que trois fois depuis trois ans. Nous prenons fait et cause pour eux. Mais il se trouve que l’ennemi du genre humain ne fait nulle attention à nos beaux discours, et avec sa manière impolie et sauvage se jette sur les Prussiens sans leur donner le temps de finir la parade commencée, en deux tours de main les rosse à plate couture et va s’installer au palais de Potsdam.

[¶3] “‘I most ardently desire,’ writes the King of Prussia to Bonaparte, ‘that Your Majesty should be received and treated in my palace in a manner agreeable to yourself, and in so far as circumstances allowed, I have hastened to take all steps to that end. May I have succeeded!’ The Prussian generals pride themselves on being polite to the French and lay down their arms at the first demand.

> Russian: «J’ai le plus vif désir, écrit le Roi de Prusse à Bonaparte, que V. M. soit accueillie et traitée dans mon palais d’une manière, qui lui soit agréable et c’est avec empressement, que j’ai pris à cet effet toutes les mesures que les circonstances me permettaient. Puissé-je avoir réussi! Les généraux Prussiens se piquent de politesse envers les Français et mettent bas les armes aux premières sommations.

[¶4] “The head of the garrison at Glogau, with ten thousand men, asks the King of Prussia what he is to do if he is summoned to surrender.... All this is absolutely true.

> Russian: «Le chef de la garnison de Glogau avec dix mille hommes, demande au Roi de Prusse, ce qu’il doit faire s’il est sommé de se rendre?... Tout cela est positif.

[¶5] “In short, hoping to settle matters by taking up a warlike attitude, it turns out that we have landed ourselves in war, and what is more, in war on our own frontiers, with and for the King of Prussia. We have everything in perfect order, only one little thing is lacking, namely, a commander in chief. As it was considered that the Austerlitz success might have been more decisive had the commander in chief not been so young, all our octogenarians were reviewed, and of Prozoróvski and Kámenski the latter was preferred. The general comes to us, Suvórov-like, in a kibítka, and is received with acclamations of joy and triumph.

> Russian: «Bref, espérant en imposer seulement par notre attitude militaire, il se trouve que nous voilà en guerre pour tout de bon, et ce qui plus est, en guerre sur nos frontières avec et pour le Roi de Prusse. Tout est au grand complet, il ne nous manque qu’une petite chose, c’est le général en chef. Gomme il s’est trouvé que les succès d’Austerlitz auraient pu être plus décisifs si le général en chef eut été moins jeune, on fait la revue des octogénaires et entre Prosorofsky et Kamensky, on donne la preférence au dernier. Le général nous arrive en kibik à la manière Souvoroff, et est accueilli avec des acclamations de joie et de triomphe.

[¶6] “On the 4th, the first courier arrives from Petersburg. The mails are taken to the field marshal’s room, for he likes to do everything himself. I am called in to help sort the letters and take those meant for us. The field marshal looks on and waits for letters addressed to him. We search, but none are to be found. The field marshal grows impatient and sets to work himself and finds letters from the Emperor to Count T., Prince V., and others. Then he bursts into one of his wild furies and rages at everyone and everything, seizes the letters, opens them, and reads those from the Emperor addressed to others. ‘Ah! So that’s the way they treat me! No confidence in me! Ah, ordered to keep an eye on me! Very well then! Get along with you!’ So he writes the famous order of the day to General Bennigsen:

> Russian: «Le 4 arrive le premier courrier de Pétersbourg. On apporte les malles dans le cabinet du maréchal, qui aime à faire tout par lui-mème. On m’appelle pour aider à faire le triage des lettres et prendre celles qui nous sont destinées. Le maréchal nous regarde faire et attend les paquets qui lui sont adressés. Nous cherchons — il n’y en a point. Le maréchal devient impatient, se met lui même à la besogne et trouve des lettres de l’Empereur pour le comte T., pour le prince V. et autres. Alors le voilà qui se met dans une de ses colères bleues. Il jette feu et flamme contre tout le monde, s’empare des lettres, les decachète et lit celles de l’Empereur adressées à d’autres. A, так со мною поступают. Мне доверия нет! А, за мной следить велено, хорошо же; подите вон! Et il écrit le fameux ordre du jour au général Benigsen.

[¶7] “‘I am wounded and cannot ride and consequently cannot command the army. You have brought your army corps to Pultúsk, routed: here it is exposed, and without fuel or forage, so something must be done, and, as you yourself reported to Count Buxhöwden yesterday, you must think of retreating to our frontier—which do today.’

> Russian: «Я ранен, верхом ездить не могу, следственно и командовать армией. Вы кор д’арме ваш привели разбитый в Пултуск! тут оно открыто, и без дров, и без фуража, потому пособить надо, и так как вчера сами отнеслись к графу Буксгевдену, думать должно о ретираде к нашей границе, чтò и выполнить сегодня.

[¶8] “‘From all my riding,’ he writes to the Emperor, ‘I have got a saddle sore which, coming after all my previous journeys, quite prevents my riding and commanding so vast an army, so I have passed on the command to the general next in seniority, Count Buxhöwden, having sent him my whole staff and all that belongs to it, advising him if there is a lack of bread, to move farther into the interior of Prussia, for only one day’s ration of bread remains, and in some regiments none at all, as reported by the division commanders, Ostermann and Sedmorétzki, and all that the peasants had has been eaten up. I myself will remain in hospital at Ostrolenka till I recover. In regard to which I humbly submit my report, with the information that if the army remains in its present bivouac another fortnight there will not be a healthy man left in it by spring.

> Russian: «От всех моих поездок, écrit-il à l’Empereur, получил ссадину от седла, которая сверх прежних перевозок моих совсем мне мешает ездить верхом и командовать такою обширною армией, а потому я командованье оною сложил на старшего по мне генерала, графа Буксгевдена, отослав к нему всё дежурство и всё принадлежащее к оному, советовав им, если хлеба не будет, ретироваться ближе во внутренность Пруссии, потому что оставалось хлеба только на один день, а у иных полков ничего, как о том дивизионные командиры Остерман и Седморецкий объявили, а у мужиков всё съедено; я и сам, пока вылечусь, остаюсь в гошпитале в Остроленке. О числе которого ведомость всеподданнейше подношу, донося, что если армия простоит в нынешнем биваке еще пятнадцать дней, то весной ни одного здорового не останется.

[¶9] “‘Grant leave to retire to his country seat to an old man who is already in any case dishonored by being unable to fulfill the great and glorious task for which he was chosen. I shall await your most gracious permission here in hospital, that I may not have to play the part of a secretary rather than commander in the army. My removal from the army does not produce the slightest stir—a blind man has left it. There are thousands such as I in Russia.’

> Russian: «Увольте старика в деревню, который и так обесславлен остается, что не смог выполнить великого и славного жребия, к которому был избран. Всемилостивейшего дозволения вашего о том ожидать буду здесь при гошпитале, дабы не играть роль писарскую, а не командирскую при войске. Отлучение меня от армии ни малейшего разглашения не произведет, что ослепший отъехал от армии. Таковых, как я — в России тысячи».

[¶10] “The field marshal is angry with the Emperor and he punishes us all, isn’t it logical?

> Russian: «Le maréchal se fâche contre l’Empereur et nous punit tous; n’est ce pas que c’est logique!

[¶11] “This is the first act. Those that follow are naturally increasingly interesting and entertaining. After the field marshal’s departure it appears that we are within sight of the enemy and must give battle. Buxhöwden is commander in chief by seniority, but General Bennigsen does not quite see it; more particularly as it is he and his corps who are within sight of the enemy and he wishes to profit by the opportunity to fight a battle ‘on his own hand’ as the Germans say. He does so. This is the battle of Pultúsk, which is considered a great victory but in my opinion was nothing of the kind. We civilians, as you know, have a very bad way of deciding whether a battle was won or lost. Those who retreat after a battle have lost it is what we say; and according to that it is we who lost the battle of Pultúsk. In short, we retreat after the battle but send a courier to Petersburg with news of a victory, and General Bennigsen, hoping to receive from Petersburg the post of commander in chief as a reward for his victory, does not give up the command of the army to General Buxhöwden. During this interregnum we begin a very original and interesting series of maneuvers. Our aim is no longer, as it should be, to avoid or attack the enemy, but solely to avoid General Buxhöwden who by right of seniority should be our chief. So energetically do we pursue this aim that after crossing an unfordable river we burn the bridges to separate ourselves from our enemy, who at the moment is not Bonaparte but Buxhöwden. General Buxhöwden was all but attacked and captured by a superior enemy force as a result of one of these maneuvers that enabled us to escape him. Buxhöwden pursues us—we scuttle. He hardly crosses the river to our side before we recross to the other. At last our enemy, Buxhöwden, catches us and attacks. Both generals are angry, and the result is a challenge on Buxhöwden’s part and an epileptic fit on Bennigsen’s. But at the critical moment the courier who carried the news of our victory at Pultúsk to Petersburg returns bringing our appointment as commander in chief, and our first foe, Buxhöwden, is vanquished; we can now turn our thoughts to the second, Bonaparte. But as it turns out, just at that moment a third enemy rises before us—namely the Orthodox Russian soldiers, loudly demanding bread, meat, biscuits, fodder, and whatnot! The stores are empty, the roads impassable. The Orthodox begin looting, and in a way of which our last campaign can give you no idea. Half the regiments form bands and scour the countryside and put everything to fire and sword. The inhabitants are totally ruined, the hospitals overflow with sick, and famine is everywhere. Twice the marauders even attack our headquarters, and the commander in chief has to ask for a battalion to disperse them. During one of these attacks they carried off my empty portmanteau and my dressing gown. The Emperor proposes to give all commanders of divisions the right to shoot marauders, but I much fear this will oblige one half the army to shoot the other.”

> Russian: «Voilà le premier acte. Aux suivants l’intêret et le ridicule montent comme de raison. Après le départ du maréchal il se trouve que nous sommes en vue de l’ennemi, et qu’il faut livrer bataille. Boukshevden est général en chef par droit d’ancienneté, mais le général Benigsen n’est pas de cet avis; d’autant plus qu’il est lui, avec son corps en vue de l’ennemi, et qu’il veut profiter de l’occasion d’une bataille «aus eigener Hand» comme disent les Allemands. Il la donne. C’est la bataille de Poultousk qui est sensée être une grande victoire, mais qui à mon avis ne l’est pas du tout. Nous autres pekins avons, comme vous savez, une très vilaine habitude de décider du gain ou de la perte d’une bataille. Celui qui s’est retiré après la bataille, l’a perdu, voilà ce que nous disons, et à titre nous avons perdu la bataille de Poultousk. Bref, nous nous retirons après la bataille, mais nous envoyons un courrier à Pétersbourg, qui porte les nouvelles d’une victoire, et le général ne cède pas le commandement en chef à Boukshevden, espérant recevoir de Pétersbourg en reconnaissance de sa victoire le titre de général en chef. Pendant cet interrègne, nous commençons un plan de manoeuvres excessivement intéressant et original. Notre but ne consiste pas, comme il devrait l’être, à éviter ou à attaquer l’ennemi; mais uniquement à éviter le général Boukshevden, qui par droit d’ancienneté serait notre chef. Nous poursuivons ce but avec tant d’énergie, que même en passant une rivière qui n’est pas guéable, nous brûlons les ponts pour nous séparer de notre ennemi, qui pour le moment, n’est pas Bonaparte, mais Boukshevden. Le général Boukshevden a manqué d’être attaqué et pris par des forces ennemies supérieures à cause d’une de nos belles manoeuvres qui nous sauvait de lui. Boukshevden nous poursuit — nous filons. A peine passe-t-il de notre côté de la rivière, que nous repassons de l’autre. A la fin notre ennemi Boukshevden nous attrappe et s’attaque à nous. Les deux généraux se fâchent. Il y a même une provocation en duel de la part de Boukshevden et une attaque d’épilepsie de la part de Benigsen. Mais au moment critique le courrier, qui porte la nouvelle de notre victoire de Poultousk, nous apporte de Pétersbourg notre nomination de général en chef, et le premier ennemi Boukshevden est enfoncé: nous pouvons penser au second, à Bonaparte. Mais ne voilà-t-il pas qu’à ce moment se lève devant nous un troisième ennemi, c’est православное qui demande à grands cris du pain, de la viande, des souchary, du foin, — que sais je! Les magasins sont vides, les chemins impraticables. Le православное se met à la maraude, et d’une manière dont la dernière campagne ne peut vous donner la moindre idée. La moitié des régiments forme des troupes libres, qui parcourent la contrée en mettant tout à feu et à sang. Les habitants sont ruinés de fond en comble, les hôpitaux regorgent de malades, et la disette est partout. Deux fois le quartier général a été attaqué par des troupes de maraudeurs et le général en chef a été obligé lui même de demander un bataillon pour les chasser. Dans une de ces attaques on m’a emporté ma malle vide et ma robe de chambre. L’Empereur veut donner le droit à tous les chefs de divisions de fusiller les maraudeurs, mais je crains fort que cela n’oblige une moitié de l’armée de fusiller l’autre.

[¶12] At first Prince Andrew read with his eyes only, but after a while, in spite of himself (although he knew how far it was safe to trust Bilíbin), what he had read began to interest him more and more. When he had read thus far, he crumpled the letter up and threw it away. It was not what he had read that vexed him, but the fact that the life out there in which he had now no part could perturb him. He shut his eyes, rubbed his forehead as if to rid himself of all interest in what he had read, and listened to what was passing in the nursery. Suddenly he thought he heard a strange noise through the door. He was seized with alarm lest something should have happened to the child while he was reading the letter. He went on tiptoe to the nursery door and opened it.

> Russian: Князь Андрей сначала читал одними глазами, но потом невольно то, чтò он читал (несмотря на то, что он знал, на сколько должно было верить Билибину) больше и больше начинало занимать его. Дочитав до этого места, он смял письмо и бросил его. Не то, чтò он прочел в письме, сердило его, но его сердило то, что эта тамошняя, чуждая для него, жизнь могла волновать его. Он закрыл глаза, потер себе лоб рукою, как будто изгоняя всякое участие к тому, чтò он читал, и прислушался к тому, чтò делалось в детской. Вдруг ему показался за дверью какой-то странный звук. На него нашел страх; он боялся, не случилось ли чего с ребенком в то время, как он читал письмо. Он на цыпочках подошел к двери детской и отворил ее.

[¶13] Just as he went in he saw that the nurse was hiding something from him with a scared look and that Princess Mary was no longer by the cot.

> Russian: В ту минуту, как он входил, он увидел, что нянька с испуганным видом спрятала что-то от него, и что княжны Марьи уже не было у кроватки.

[¶14] “My dear,” he heard what seemed to him her despairing whisper behind him. As often happens after long sleeplessness and long anxiety, he was seized by an unreasoning panic—it occurred to him that the child was dead. All that he saw and heard seemed to confirm this terror.

> Russian: — Мой друг, — послышался ему сзади отчаянный, как ему показалось, шопот княжны Марьи. Как это часто бывает после долгой бессонницы и долгого волнения, на него нашел беспричинный страх: ему пришло в голову, что ребенок умер. Всё, чтò он видел и слышал, казалось ему подтверждением его страха.

[¶15] “All is over,” he thought, and a cold sweat broke out on his forehead. He went to the cot in confusion, sure that he would find it empty and that the nurse had been hiding the dead baby. He drew the curtain aside and for some time his frightened, restless eyes could not find the baby. At last he saw him: the rosy boy had tossed about till he lay across the bed with his head lower than the pillow, and was smacking his lips in his sleep and breathing evenly.

> Russian: «Всё кончено», подумал он, и холодный пот выступил у него на лбу. Он растерянно подошел к кроватке, уверенный, что он найдет ее пустою, что нянька прятала мертвого ребенка. Он раскрыл занавески, и долго его испуганные, разбегавшиеся глаза не могли отыскать ребенка. Наконец он увидал его: румяный мальчик, раскидавшись, лежал поперег кроватки, спустив голову ниже подушки и во сне чмокал, перебирая губками, и ровно дышал.

[¶16] Prince Andrew was as glad to find the boy like that, as if he had already lost him. He bent over him and, as his sister had taught him, tried with his lips whether the child was still feverish. The soft forehead was moist. Prince Andrew touched the head with his hand; even the hair was wet, so profusely had the child perspired. He was not dead, but evidently the crisis was over and he was convalescent. Prince Andrew longed to snatch up, to squeeze, to hold to his heart, this helpless little creature, but dared not do so. He stood over him, gazing at his head and at the little arms and legs which showed under the blanket. He heard a rustle behind him and a shadow appeared under the curtain of the cot. He did not look round, but still gazing at the infant’s face listened to his regular breathing. The dark shadow was Princess Mary, who had come up to the cot with noiseless steps, lifted the curtain, and dropped it again behind her. Prince Andrew recognized her without looking and held out his hand to her. She pressed it.

> Russian: Князь Андрей обрадовался, увидав мальчика так, как будто бы он уже потерял его. Он нагнулся и, как учила его сестра, губами попробовал, есть ли жар у ребенка. Нежный лоб был влажен, он дотронулся рукой до головы — даже волосы были мокры: так сильно вспотел ребенок. Не только он не умер, но теперь очевидно было, что кризис совершился и что он выздоровел. Князю Андрею хотелось схватить, смять, прижать к своей груди это маленькое, беспомощное существо; он не смел этого сделать. Он стоял над ним, оглядывая его голову, ручки, ножки, определявшиеся под одеялом. Шорох послышался подле него, и какая-то тень показалась ему под пологом кроватки. Он не оглядывался и глядя в лицо ребенка, всё слушал его ровное дыханье. Темная тень была княжна Марья, которая неслышными шагами подошла к кроватке, подняла полог и опустила его за собою. Князь Андрей, не оглядываясь, узнал ее и протянул к ней руку. Она сжала его руку.

[¶17] “He has perspired,” said Prince Andrew.

> Russian: — Он вспотел, — сказал князь Андрей.

[¶18] “I was coming to tell you so.”

> Russian: — Я шла к тебе, чтобы сказать это.

[¶19] The child moved slightly in his sleep, smiled, and rubbed his forehead against the pillow.

> Russian: Ребенок во сне чуть пошевелился, улыбнулся и потерся лбом о подушку.

[¶20] Prince Andrew looked at his sister. In the dim shadow of the curtain her luminous eyes shone more brightly than usual from the tears of joy that were in them. She leaned over to her brother and kissed him, slightly catching the curtain of the cot. Each made the other a warning gesture and stood still in the dim light beneath the curtain as if not wishing to leave that seclusion where they three were shut off from all the world. Prince Andrew was the first to move away, ruffling his hair against the muslin of the curtain. “Yes, this is the one thing left me now,” he said with a sigh.

> Russian: Князь Андрей посмотрел на сестру. Лучистые глаза княжны Марьи, в матовом полусвете полога, блестели более обыкновенного от счастливых слёз, которые стояли в них. Княжна Марья потянулась к брату и поцеловала его, слегка зацепив за полог кроватки. Они погрозили друг другу, еще постояли в матовом свете полога, как бы не желая расстаться с этим миром, в котором они втроем были отделены от всего света. Князь Андрей первый, путая волосы о кисею полога, отошел от кроватки. — «Да, это одно, чтò осталось мне теперь», — сказал он со вздохом.