---
title: "War and Peace · Война и мир"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Louise and Aylmer Maude"
title_ru: "Война и мир"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 90 of 360
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/90/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude, War and Peace · Война и мир, section 90. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/90/"
---

# War and Peace · Война и мир

*Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude*

Russian: Война и мир, Лев Толстой

Napoleon’s Russia, four families and the question of what moves history, in Russian, English and French.

## 90. Book Five · Chapter IX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/90/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/90/#p-N

[¶0] Soon after his admission to the Masonic Brotherhood, Pierre went to the Kiev province, where he had the greatest number of serfs, taking with him full directions which he had written down for his own guidance as to what he should do on his estates.

> Russian: Вскоре после своего приема в братство масонов, Пьер с полным написанным им для себя руководством о том, чтò он должен был делать в своих имениях, уехал в Киевскую губернию, где находилась бòльшая часть его крестьян.

[¶1] When he reached Kiev he sent for all his stewards to the head office and explained to them his intentions and wishes. He told them that steps would be taken immediately to free his serfs—and that till then they were not to be overburdened with labor, women while nursing their babies were not to be sent to work, assistance was to be given to the serfs, punishments were to be admonitory and not corporal, and hospitals, asylums, and schools were to be established on all the estates. Some of the stewards (there were semiliterate foremen among them) listened with alarm, supposing these words to mean that the young count was displeased with their management and embezzlement of money, some after their first fright were amused by Pierre’s lisp and the new words they had not heard before, others simply enjoyed hearing how the master talked, while the cleverest among them, including the chief steward, understood from this speech how they could best handle the master for their own ends.

> Russian: Приехав в Киев, Пьер вызвал в главную контору всех управляющих, и объяснил им свои намерения и желания. Он сказал им, что немедленно будут приняты меры для совершенного освобождения крестьян от крепостной зависимости, что до тех пор крестьяне не должны быть отягчаемы работой, что женщины с детьми не должны посылаться на работы, что крестьянам должна быть оказываема помощь, что наказания должны быть употребляемы увещательные, а не телесные, что в каждом имени должны быть учреждены больницы, приюты и школы. Некоторые управляющие (тут были и полуграмотные экономы) слушали испуганно, предполагая смысл речи в том, что молодой граф недоволен их управлением и утайкой денег; другие, после первого страха, находили забавным шепелявенье Пьера и новые, неслыханные ими слова; третьи находили просто удовольствие послушать, как говорит барин; четвертые, самые умные, в том числе и главноуправляющий, поняли из этой речи то, каким образом надо обходиться с барином для достижения своих целей.

[¶2] The chief steward expressed great sympathy with Pierre’s intentions, but remarked that besides these changes it would be necessary to go into the general state of affairs which was far from satisfactory.

> Russian: Главноуправляющий выразил большое сочувствие намерениям Пьера; но заметил, что кроме этих преобразований необходимо было вообще заняться делами, которые были в дурном состоянии.

[¶3] Despite Count Bezúkhov’s enormous wealth, since he had come into an income which was said to amount to five hundred thousand rubles a year, Pierre felt himself far poorer than when his father had made him an allowance of ten thousand rubles. He had a dim perception of the following budget: About 80,000 went in payments on all the estates to the Land Bank, about 30,000 went for the upkeep of the estate near Moscow, the town house, and the allowance to the three princesses; about 15,000 was given in pensions and the same amount for asylums; 150,000 alimony was sent to the countess; about 70,000 went for interest on debts. The building of a new church, previously begun, had cost about 10,000 in each of the last two years, and he did not know how the rest, about 100,000 rubles, was spent, and almost every year he was obliged to borrow. Besides this the chief steward wrote every year telling him of fires and bad harvests, or of the necessity of rebuilding factories and workshops. So the first task Pierre had to face was one for which he had very little aptitude or inclination—practical business.

> Russian: Несмотря на огромное богатство графа Безухова, с тех пор, как Пьер получил его и получал, как говорили, 500 тысяч годового дохода, он чувствовал себя гораздо менее богатым, чем когда он получал свои 10 тысяч от покойного графа. В общих чертах он смутно чувствовал следующий бюджет. В Совет платилось около 80-ти тысяч по всем имениям; около 30-ти тысяч стоило содержание подмосковной, московского дома и княжон; около 15 тысяч выходило на пенсии, столько же на богоугодные заведения; графине на прожитье посылалось 150 тысяч; процентов платилось за долги около 70-ти тысяч; постройка начатой церкви стоила эти два года около 10-ти тысяч; остальное около 100 тысяч расходилось — он сам не знал как, и почти каждый год он принужден был занимать. Кроме того каждый год главноуправляющий писал то о пожарах, то о неурожаях, то о необходимости перестроек фабрик и заводов. И так, первое дело, представившееся Пьеру, было то, к которому он менее всего имел способности и склонности — занятие делами.

[¶4] He discussed estate affairs every day with his chief steward. But he felt that this did not forward matters at all. He felt that these consultations were detached from real affairs and did not link up with them or make them move. On the one hand, the chief steward put the state of things to him in the very worst light, pointing out the necessity of paying off the debts and undertaking new activities with serf labor, to which Pierre did not agree. On the other hand, Pierre demanded that steps should be taken to liberate the serfs, which the steward met by showing the necessity of first paying off the loans from the Land Bank, and the consequent impossibility of a speedy emancipation. The steward did not say it was quite impossible, but suggested selling the forests in the province of Kostromá, the land lower down the river, and the Crimean estate, in order to make it possible: all of which operations according to him were connected with such complicated measures—the removal of injunctions, petitions, permits, and so on—that Pierre became quite bewildered and only replied: “Yes, yes, do so.”

> Russian: Пьер с главноуправляющим каждый день занимался. Но он чувствовал, что занятия его ни на шаг не подвигали дела. Он чувствовал, что его занятия происходят независимо от дела, что они не цепляют за дело и не заставляют его двигаться. С одной стороны главноуправляющий выставлял дела в самом дурном свете, показывая Пьеру необходимость уплачивать долги и предпринимать новые работы силами крепостных мужиков, на чтò Пьер не соглашался; с другой стороны, Пьер требовал приступления к делу освобождения, на чтò управляющий выставлял необходимость прежде уплатить долг Опекунскому совету, и потому невозможность быстрого исполнения. Управляющий не говорил, что это совершенно невозможно; он предлагал для достижения этой цели продажу лесов Костромской губернии, продажу земель низовых и крымского именья. Но все эти операции в речах управляющего связывались с такою сложностью процессов, снятия запрещений, истребований, разрешений и т. п., что Пьер терялся и только говорил ему: «Да, да, так и сделайте».

[¶5] Pierre had none of the practical persistence that would have enabled him to attend to the business himself and so he disliked it and only tried to pretend to the steward that he was attending to it. The steward for his part tried to pretend to the count that he considered these consultations very valuable for the proprietor and troublesome to himself.

> Russian: Пьер не имел той практической цепкости, которая бы дала ему возможность непосредственно взяться за дело, и потому он не любил его и только старался притвориться перед управляющим, что он занят делом. Управляющий же старался притвориться перед графом, что он считает эти занятия весьма полезными для хозяина и для себя стеснительными.

[¶6] In Kiev Pierre found some people he knew, and strangers hastened to make his acquaintance and joyfully welcomed the rich newcomer, the largest landowner of the province. Temptations to Pierre’s greatest weakness—the one to which he had confessed when admitted to the Lodge—were so strong that he could not resist them. Again whole days, weeks, and months of his life passed in as great a rush and were as much occupied with evening parties, dinners, lunches, and balls, giving him no time for reflection, as in Petersburg. Instead of the new life he had hoped to lead he still lived the old life, only in new surroundings.

> Russian: В большом городе нашлись знакомые; незнакомые поспешили познакомиться и радушно приветствовали вновь приехавшего богача, самого большого владельца губернии. Искушения по отношению главной слабости Пьера, той, в которой он признался во время приема в ложу, тоже были так сильны, что Пьер не мог воздержаться от них. Опять целые дни, недели, месяцы жизни Пьера проходили так же озабоченно и занято между вечерами, обедами, завтраками, балами, не давая ему времени опомниться, как и в Петербурге. Вместо новой жизни, которую надеялся повести Пьер, он жил всё тою же прежнею жизнью, только в другой обстановке.

[¶7] Of the three precepts of Freemasonry Pierre realized that he did not fulfill the one which enjoined every Mason to set an example of moral life, and that of the seven virtues he lacked two—morality and the love of death. He consoled himself with the thought that he fulfilled another of the precepts—that of reforming the human race—and had other virtues—love of his neighbor, and especially generosity.

> Russian: Из трех назначений масонства Пьер сознавал, что он не исполнял того, которое предписывало каждому масону быть образцом нравственной жизни, и из семи добродетелей совершенно не имел в себе двух: добронравия и любви к смерти. Он утешал себя тем, что за то он исполнял другое назначение, — исправления рода человеческого и имел другие добродетели, любовь к ближнему и в особенности щедрость.

[¶8] In the spring of 1807 he decided to return to Petersburg. On the way he intended to visit all his estates and see for himself how far his orders had been carried out and in what state were the serfs whom God had entrusted to his care and whom he intended to benefit.

> Russian: Весной 1807 года Пьер решился ехать назад в Петербург. По дороге назад, он намеревался объехать все свои именья и лично удостовериться в том, чтò сделано из того, чтò им предписано и в каком положении находится теперь тот народ, который вверен ему Богом, и который он стремился облагодетельствовать.

[¶9] The chief steward, who considered the young count’s attempts almost insane—unprofitable to himself, to the count, and to the serfs—made some concessions. Continuing to represent the liberation of the serfs as impracticable, he arranged for the erection of large buildings—schools, hospitals, and asylums—on all the estates before the master arrived. Everywhere preparations were made not for ceremonious welcomes (which he knew Pierre would not like), but for just such gratefully religious ones, with offerings of icons and the bread and salt of hospitality, as, according to his understanding of his master, would touch and delude him.

> Russian: Главноуправляющий, считавший все затеи молодого графа почти безумством, невыгодой для себя, для него, для крестьян — сделал уступки. Продолжая дело освобождения представлять невозможным, он распорядился постройкой во всех имениях больших зданий школ, больниц и приютов; для приезда барина везде приготовил встречи, не пышно-торжественные, которые, он знал, не понравятся Пьеру, но именно такие религиозно-благодарственные, с образами и хлебом-солью, именно такие, которые, как он понимал барина, должны были подействовать на графа и обмануть его.

[¶10] The southern spring, the comfortable rapid traveling in a Vienna carriage, and the solitude of the road, all had a gladdening effect on Pierre. The estates he had not before visited were each more picturesque than the other; the serfs everywhere seemed thriving and touchingly grateful for the benefits conferred on them. Everywhere were receptions, which though they embarrassed Pierre awakened a joyful feeling in the depth of his heart. In one place the peasants presented him with bread and salt and an icon of Saint Peter and Saint Paul, asking permission, as a mark of their gratitude for the benefits he had conferred on them, to build a new chantry to the church at their own expense in honor of Peter and Paul, his patron saints. In another place the women with infants in arms met him to thank him for releasing them from hard work. On a third estate the priest, bearing a cross, came to meet him surrounded by children whom, by the count’s generosity, he was instructing in reading, writing, and religion. On all his estates Pierre saw with his own eyes brick buildings erected or in course of erection, all on one plan, for hospitals, schools, and almshouses, which were soon to be opened. Everywhere he saw the stewards’ accounts, according to which the serfs’ manorial labor had been diminished, and heard the touching thanks of deputations of serfs in their full-skirted blue coats.

> Russian: Южная весна, покойное, быстрое путешествие в венской коляске и уединение дороги радостно действовали на Пьера. Именья, в которых он не бывал еще, были — одно живописнее другого; народ везде представлялся благоденствующим и трогательно-благодарным за сделанные ему благодеяния. Везде были встречи, которые, хотя и приводили в смущение Пьера, но в глубине души его вызывали радостное чувство. В одном месте мужики подносили ему хлеб-соль и образ Петра и Павла, и просили позволения в честь его ангела Петра и Павла, в знак любви и благодарности за сделанные им благодеяния, воздвигнуть на свой счет новый придел в церкви. В другом месте его встретили женщины с грудными детьми, благодаря его за избавление от тяжелых работ. В третьем именьи его встречал священник с крестом, окруженный детьми, которых он по милостям графа обучал грамоте и религии. Во всех имениях Пьер видел своими глазами по одному плану воздвигавшиеся и воздвигнутые уже каменные здания больниц, школ, богаделень, которые должны были быть, в скором времени, открыты. Везде Пьер видел отчеты управляющих о барщинских работах, уменьшенных против прежнего, и слышал за то трогательные благодарения депутаций крестьян в синих кафтанах.

[¶11] What Pierre did not know was that the place where they presented him with bread and salt and wished to build a chantry in honor of Peter and Paul was a market village where a fair was held on St. Peter’s day, and that the richest peasants (who formed the deputation) had begun the chantry long before, but that nine tenths of the peasants in that villages were in a state of the greatest poverty. He did not know that since the nursing mothers were no longer sent to work on his land, they did still harder work on their own land. He did not know that the priest who met him with the cross oppressed the peasants by his exactions, and that the pupils’ parents wept at having to let him take their children and secured their release by heavy payments. He did not know that the brick buildings, built to plan, were being built by serfs whose manorial labor was thus increased, though lessened on paper. He did not know that where the steward had shown him in the accounts that the serfs’ payments had been diminished by a third, their obligatory manorial work had been increased by a half. And so Pierre was delighted with his visit to his estates and quite recovered the philanthropic mood in which he had left Petersburg, and wrote enthusiastic letters to his “brother-instructor” as he called the Grand Master.

> Russian: Пьер только не знал того, что там, где ему подносили хлеб-соль и строили придел Петра и Павла, было торговое село и ярмарка в Петров день, что придел уже строился давно богачами мужиками, села, теми, которые явились к нему, а что девять десятых мужиков этого села были в величайшем разорении. Он не знал, что вследствие того, что перестали по его приказу посылать ребятниц-женщин с грудными детьми на барщину, эти самые ребятницы тем труднейшую работу несли на своей половине. Он не знал, что священник, встретивший его с крестом, отягощал мужиков своими поборами, и что собранные к нему ученики со слезами были отдаваемы ему, и за большие деньги были откупаемы родителями. Он не знал, что каменные, по плану, здания воздвигались своими рабочими и увеличили барщину крестьян, уменьшенную только на бумаге. Он не знал, что там, где управляющий указывал ему по книге на уменьшение по его воле оброка на одну треть, была наполовину прибавлена барщинная повинность. И потому Пьер был восхищен своим путешествием по именьям, и вполне возвратился к тому филантропическому настроению, в котором он выехал из Петербурга, и писал восторженные письма своему наставнику-брату, как он называл великого мастера.

[¶12] “How easy it is, how little effort it needs, to do so much good,” thought Pierre, “and how little attention we pay to it!”

> Russian: «Как легко, как мало усилия нужно, чтобы сделать так много добра, — думал Пьер, — и как мало мы об этом заботимся!»

[¶13] He was pleased at the gratitude he received, but felt abashed at receiving it. This gratitude reminded him of how much more he might do for these simple, kindly people.

> Russian: Он счастлив был выказываемою ему благодарностью, но стыдился, принимая ее. Эта благодарность напоминала ему, на сколько он еще больше бы был в состоянии сделать для этих простых, добрых людей.

[¶14] The chief steward, a very stupid but cunning man who saw perfectly through the naïve and intelligent count and played with him as with a toy, seeing the effect these prearranged receptions had on Pierre, pressed him still harder with proofs of the impossibility and above all the uselessness of freeing the serfs, who were quite happy as it was.

> Russian: Главноуправляющий, весьма глупый и хитрый человек, совершенно понимая умного и наивного графа, и играя им, как игрушкой, увидав действие, произведенное на Пьера приготовленными приемами, решительнее обратился к нему с доводами о невозможности и, главное, ненужности освобождения крестьян, которые и без того были совершенно счастливы.

[¶15] Pierre in his secret soul agreed with the steward that it would be difficult to imagine happier people, and that God only knew what would happen to them when they were free, but he insisted, though reluctantly, on what he thought right. The steward promised to do all in his power to carry out the count’s wishes, seeing clearly that not only would the count never be able to find out whether all measures had been taken for the sale of the land and forests and to release them from the Land Bank, but would probably never even inquire and would never know that the newly erected buildings were standing empty and that the serfs continued to give in money and work all that other people’s serfs gave—that is to say, all that could be got out of them.

> Russian: Пьер втайне своей души соглашался с управляющим в том, что трудно было представить себе людей, более счастливых, и что Бог знает, чтò ожидало их на воле; но Пьер, хотя и неохотно, настаивал на том, чтò он считал справедливым. Управляющий обещал употребить все силы для исполнения воли графа, ясно понимая, что граф никогда не будет в состоянии поверить его не только в том, употреблены ли все меры для продажи лесов и имений, для выкупа из Совета, но и никогда вероятно не спросит и не узнает о том, как построенные здания стоят пустыми и крестьяне продолжают давать работой и деньгами всё то, чтò они дают у других, т. е. всё, чтò они могут давать.