---
title: "War and Peace · Война и мир"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Louise and Aylmer Maude"
title_ru: "Война и мир"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 95 of 360
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/95/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude, War and Peace · Война и мир, section 95. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/95/"
---

# War and Peace · Война и мир

*Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude*

Russian: Война и мир, Лев Толстой

Napoleon’s Russia, four families and the question of what moves history, in Russian, English and French.

## 95. Book Five · Chapter XIV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/95/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/95/#p-N

[¶0] When returning from his leave, Rostóv felt, for the first time, how close was the bond that united him to Denísov and the whole regiment.

> Russian: Возвратившись в этот раз из отпуска, Ростов в первый раз почувствовал и узнал, до какой степени сильна была его связь с Денисовым и со всем полком.

[¶1] On approaching it, Rostóv felt as he had done when approaching his home in Moscow. When he saw the first hussar with the unbuttoned uniform of his regiment, when he recognized red-haired Deméntyev and saw the picket ropes of the roan horses, when Lavrúshka gleefully shouted to his master, “The count has come!” and Denísov, who had been asleep on his bed, ran all disheveled out of the mud hut to embrace him, and the officers collected round to greet the new arrival, Rostóv experienced the same feeling as when his mother, his father, and his sister had embraced him, and tears of joy choked him so that he could not speak. The regiment was also a home, and as unalterably dear and precious as his parents’ house.

> Russian: Когда Ростов подъезжал к полку, он испытывал чувство подобное тому, которое он испытывал, подъезжая к Поварскому дому. Когда он увидал первого гусара в расстегнутом мундире своего полка, когда он узнал рыжего Дементьева, увидал коновязи рыжих лошадей, когда Лаврушка радостно закричал своему барину: «Граф приехал!» и лохматый Денисов, спавший на постели, выбежал из землянки, обнял его, и офицеры сошлись к приезжему, — Ростов испытывал такое же чувство, как когда его обнимала мать, отец и сестры, и слезы радости, подступившие ему к горлу, помешали ему говорить. Полк был тоже дом, и дом неизменно милый и дорогой, как и дом родительский.

[¶2] When he had reported himself to the commander of the regiment and had been reassigned to his former squadron, had been on duty and had gone out foraging, when he had again entered into all the little interests of the regiment and felt himself deprived of liberty and bound in one narrow, unchanging frame, he experienced the same sense of peace, of moral support, and the same sense of being at home here in his own place, as he had felt under the parental roof. But here was none of all that turmoil of the world at large, where he did not know his right place and took mistaken decisions; here was no Sónya with whom he ought, or ought not, to have an explanation; here was no possibility of going there or not going there; here there were not twenty-four hours in the day which could be spent in such a variety of ways; there was not that innumerable crowd of people of whom not one was nearer to him or farther from him than another; there were none of those uncertain and undefined money relations with his father, and nothing to recall that terrible loss to Dólokhov. Here, in the regiment, all was clear and simple. The whole world was divided into two unequal parts: one, our Pávlograd regiment; the other, all the rest. And the rest was no concern of his. In the regiment, everything was definite: who was lieutenant, who captain, who was a good fellow, who a bad one, and most of all, who was a comrade. The canteenkeeper gave one credit, one’s pay came every four months, there was nothing to think out or decide, you had only to do nothing that was considered bad in the Pávlograd regiment and, when given an order, to do what was clearly, distinctly, and definitely ordered—and all would be well.

> Russian: Явившись к полковому командиру, получив назначение в прежний эскадрон, сходивши на дежурство и на фуражировку, войдя во все маленькие интересы полка и почувствовав себя лишенным свободы и закованным в одну узкую неизменную рамку, Ростов испытал то же успокоение, ту же опору и то же сознание того, что он здесь дома, на своем месте, которые он чувствовал и под родительским кровом. Не было этой всей безурядицы вольного света, в котором он не находил себе места и ошибался в выборах; не было Сони, с которой надо было или не надо было объясняться. Не было возможности ехать туда или не ехать туда; не было этих 24 часов суток, которые столькими различными способами можно было употребить; не было этого бесчисленного множества людей, из которых никто не был ближе, никто не был дальше; не было этих неясных и неопределенных денежных отношений с отцом, не было напоминания об ужасном проигрыше Долохову! Тут в полку всё было ясно и просто. Весь мир был разделен на два неровные отдела: один — наш Павлоградский полк, и другой — всё остальное. И до этого остального не было никакого дела. В полку всё было известно: кто был поручик, кто ротмистр, кто хороший, кто дурной человек, и главное, — товарищ. Маркитант верит в долг, жалованье получается в треть; выдумывать и выбирать нечего, только не делай ничего такого, чтò считается дурным в Павлоградском полку; а пошлют, делай то, чтò ясно и отчетливо, определено и приказано: и всё будет хорошо.

[¶3] Having once more entered into the definite conditions of this regimental life, Rostóv felt the joy and relief a tired man feels on lying down to rest. Life in the regiment, during this campaign, was all the pleasanter for him, because, after his loss to Dólokhov (for which, in spite of all his family’s efforts to console him, he could not forgive himself), he had made up his mind to atone for his fault by serving, not as he had done before, but really well, and by being a perfectly first-rate comrade and officer—in a word, a splendid man altogether, a thing which seemed so difficult out in the world, but so possible in the regiment.

> Russian: Вступив снова в эти определенные условия полковой жизни, Ростов испытал радость и успокоение, подобные тем, которые чувствует усталый человек, ложась на отдых. Тем отраднее была в эту кампанию эта полковая жизнь Ростову, что он, после проигрыша Долохову (поступка, которого он, несмотря на все утешения родных, не мог простить себе), решился служить не как прежде, а чтобы загладить свою вину, служить хорошо и быть вполне отличным товарищем и офицером, т. е. прекрасным человеком, чтò представлялось столь трудным в миру, а в полку столь возможным.

[¶4] After his losses, he had determined to pay back his debt to his parents in five years. He received ten thousand rubles a year, but now resolved to take only two thousand and leave the rest to repay the debt to his parents.

> Russian: Ростов, со времени своего проигрыша, решил, что он в пять лет заплатит этот долг родителям. Ему посылалось по 10-ти тысяч в год, теперь же он решился брать только две, а остальные предоставлять родителям для уплаты долга. ——————

[¶5] Our army, after repeated retreats and advances and battles at Pultúsk and Preussisch-Eylau, was concentrated near Bartenstein. It was awaiting the Emperor’s arrival and the beginning of a new campaign.

> Russian: Армия наша после неоднократных отступлений, наступлений и сражений при Пултуске, при Прейсиш-Эйлау, сосредоточивалась около Бартенштейна. Ожидали приезда государя к армии и начала новой кампании.

[¶6] The Pávlograd regiment, belonging to that part of the army which had served in the 1805 campaign, had been recruiting up to strength in Russia, and arrived too late to take part in the first actions of the campaign. It had been neither at Pultúsk nor at Preussisch-Eylau and, when it joined the army in the field in the second half of the campaign, was attached to Plátov’s division.

> Russian: Павлоградский полк, находившийся в той части армии, которая была в походе 1805 года, укомплектовываясь в России, опоздал к первым действиям кампании. Он не был ни под Пултуском, ни под Прейсиш-Эйлау и во второй половине кампании, присоединившись к действующей армии, был причислен к отряду Платова.

[¶7] Plátov’s division was acting independently of the main army. Several times parts of the Pávlograd regiment had exchanged shots with the enemy, had taken prisoners, and once had even captured Marshal Oudinot’s carriages. In April the Pávlograds were stationed immovably for some weeks near a totally ruined and deserted German village.

> Russian: Отряд Платова действовал независимо от армии. Несколько раз павлоградцы были частями в перестрелках с неприятелем, захватили пленных и однажды отбили даже экипажи маршала Удино. В апреле месяце павлоградцы несколько недель простояли около разоренной до тла немецкой пустой деревни, не трогаясь с места.

[¶8] A thaw had set in, it was muddy and cold, the ice on the river broke, and the roads became impassable. For days neither provisions for the men nor fodder for the horses had been issued. As no transports could arrive, the men dispersed about the abandoned and deserted villages, searching for potatoes, but found few even of these.

> Russian: Была ростепель, грязь, холод, реки взломало, дороги сделались непроездны; по нескольку дней не выдавали ни лошадям ни людям провианта. Так как подвоз сделался невозможен, то люди рассыпались по заброшенным пустынным деревням отыскивать картофель, но уже и того находили мало.

[¶9] Everything had been eaten up and the inhabitants had all fled—if any remained, they were worse than beggars and nothing more could be taken from them; even the soldiers, usually pitiless enough, instead of taking anything from them, often gave them the last of their rations.

> Russian: Всё было съедено, и все жители разбежались; те, которые оставались, были хуже нищих, и отнимать у них уж было нечего, и даже мало-жалостливые солдаты часто вместо того, чтобы пользоваться от них, отдавали им свое последнее.

[¶10] The Pávlograd regiment had had only two men wounded in action, but had lost nearly half its men from hunger and sickness. In the hospitals, death was so certain that soldiers suffering from fever, or the swelling that came from bad food, preferred to remain on duty, and hardly able to drag their legs went to the front rather than to the hospitals. When spring came on, the soldiers found a plant just showing out of the ground that looked like asparagus, which, for some reason, they called “Máshka’s sweet root.” It was very bitter, but they wandered about the fields seeking it and dug it out with their sabers and ate it, though they were ordered not to do so, as it was a noxious plant. That spring a new disease broke out among the soldiers, a swelling of the arms, legs, and face, which the doctors attributed to eating this root. But in spite of all this, the soldiers of Denísov’s squadron fed chiefly on “Máshka’s sweet root,” because it was the second week that the last of the biscuits were being doled out at the rate of half a pound a man and the last potatoes received had sprouted and frozen.

> Russian: Павлоградский полк в делах потерял только двух раненых; но от голоду и болезней потерял почти половину людей. В госпиталях умирали так верно, что солдаты, больные лихорадкой и опухолью, происходившими от дурной пищи, предпочитали нести службу, через силу волоча ноги во фронте, чем отправляться в больницы. С открытием весны солдаты стали находить показывавшееся из земли растение, похожее на спаржу, которое они называли почему-то Машкин сладкий корень, и рассыпались по лугам и полям, отыскивая этот Машкин сладкий корень (который был очень горек), саблями выкапывали его и ели, несмотря на приказание не есть этого вредного растения. Весною между солдатами открылась новая болезнь, опухоль рук, ног и лица, причину которой медики полагали в употреблении этого корня. Но несмотря на запрещение, павлоградские солдаты эскадрона Денисова ели преимущественно Машкин сладкий корень, потому что уже вторую неделю растягивали последние сухари, выдавали только по полфунта на человека, а картофель в последнюю посылку привезли мерзлый и проросший.

[¶11] The horses also had been fed for a fortnight on straw from the thatched roofs and had become terribly thin, though still covered with tufts of felty winter hair.

> Russian: Лошади питались тоже вторую неделю соломенными крышами с домов, были безобразно-худы и покрыты еще зимнею, клоками сбившеюся шерстью.

[¶12] Despite this destitution, the soldiers and officers went on living just as usual. Despite their pale swollen faces and tattered uniforms, the hussars formed line for roll call, kept things in order, groomed their horses, polished their arms, brought in straw from the thatched roofs in place of fodder, and sat down to dine round the caldrons from which they rose up hungry, joking about their nasty food and their hunger. As usual, in their spare time, they lit bonfires, steamed themselves before them naked; smoked, picked out and baked sprouting rotten potatoes, told and listened to stories of Potëmkin’s and Suvórov’s campaigns, or to legends of Alësha the Sly, or the priest’s laborer Mikólka.

> Russian: Несмотря на такое бедствие, солдаты и офицеры жили точно так же, как и всегда; так же и теперь, хотя и с бледными и опухлыми лицами и в оборванных мундирах, гусары строились к расчетам, ходили на уборку, чистили лошадей, амуницию, таскали вместо корма солому с крыш и ходили обедать к котлам, от которых вставали голодные, подшучивая над своею гадкою пищей и своим голодом. Так же как и всегда, в свободное от службы время солдаты жгли костры, парились голые у огней, курили, отбирали и пекли проросший, прелый картофель и рассказывали и слушали рассказы или о Потемкинских и Суворовских походах, или сказки об Алеше-пройдохе, и о поповом батраке Миколке.

[¶13] The officers, as usual, lived in twos and threes in the roofless, half-ruined houses. The seniors tried to collect straw and potatoes and, in general, food for the men. The younger ones occupied themselves as before, some playing cards (there was plenty of money, though there was no food), some with more innocent games, such as quoits and skittles. The general trend of the campaign was rarely spoken of, partly because nothing certain was known about it, partly because there was a vague feeling that in the main it was going badly.

> Russian: Офицеры так же, как и обыкновенно, жили по-двое, по-трое, в раскрытых полуразоренных домах. Старшие заботились о приобретении соломы и картофеля, вообще о средствах пропитания людей, младшие занимались, как всегда, кто картами (денег было много, хотя провианта не было), кто невинными играми — в свайку и городки. Об общем ходе дел говорили мало, частью оттого, что ничего положительного не знали, частью оттого, что смутно чувствовали, что общее дело войны шло плохо.

[¶14] Rostóv lived, as before, with Denísov, and since their furlough they had become more friendly than ever. Denísov never spoke of Rostóv’s family, but by the tender friendship his commander showed him, Rostóv felt that the elder hussar’s luckless love for Natásha played a part in strengthening their friendship. Denísov evidently tried to expose Rostóv to danger as seldom as possible, and after an action greeted his safe return with evident joy. On one of his foraging expeditions, in a deserted and ruined village to which he had come in search of provisions, Rostóv found a family consisting of an old Pole and his daughter with an infant in arms. They were half clad, hungry, too weak to get away on foot and had no means of obtaining a conveyance. Rostóv brought them to his quarters, placed them in his own lodging, and kept them for some weeks while the old man was recovering. One of his comrades, talking of women, began chaffing Rostóv, saying that he was more wily than any of them and that it would not be a bad thing if he introduced to them the pretty Polish girl he had saved. Rostóv took the joke as an insult, flared up, and said such unpleasant things to the officer that it was all Denísov could do to prevent a duel. When the officer had gone away, Denísov, who did not himself know what Rostóv’s relations with the Polish girl might be, began to upbraid him for his quickness of temper, and Rostóv replied:

> Russian: Ростов жил, попрежнему, с Денисовым, и дружеская связь их, со времени их отпуска, стала еще теснее. Денисов никогда не говорил про домашних Ростова, но по нежной дружбе, которую командир оказывал своему офицеру, Ростов чувствовал, что несчастная любовь старого гусара к Наташе участвовала в этом усилении дружбы. Денисов видимо старался как можно реже подвергать Ростова опасностям, берег его и после дела особенно радостно встречал его целым и невредимым. На одной из своих командировок Ростов нашел в заброшенной разоренной деревне, куда он приехал за провиантом, семейство старика-поляка и его дочери, с грудным ребенком. Они были раздеты, голодны, и не могли уйти, и не имели средств выехать. Ростов привез их в свою стоянку, поместил в своей квартире, и несколько недель, пока старик оправлялся, содержал их. Товарищ Ростова, разговорившись о женщинах, стал смеяться Ростову, говоря, что он всех хитрее, и что ему бы не грех познакомить товарищей с спасенною им хорошенькою полькой. Ростов принял шутку за оскорбление и, вспыхнув, наговорил офицеру таких неприятных вещей, что Денисов с трудом мог удержать обоих от дуэли. Когда офицер ушел и Денисов, сам не знавший отношений Ростова к польке, стал упрекать его за вспыльчивость, Ростов сказал ему:

[¶15] “Say what you like.... She is like a sister to me, and I can’t tell you how it offended me... because... well, for that reason....”

> Russian: — Как же ты хочешь... Она мне, как сестра, и я не могу тебе описать, как это обидно мне было... потому что... ну, оттого...

[¶16] Denísov patted him on the shoulder and began rapidly pacing the room without looking at Rostóv, as was his way at moments of deep feeling.

> Russian: Денисов ударил его по плечу, и быстро стал ходить по комнате, не глядя на Ростова, чтò он делывал в минуты душевного волнения.

[¶17] “Ah, what a mad bweed you Wostóvs are!” he muttered, and Rostóv noticed tears in his eyes.

> Russian: — Экая дурацкая ваша порода Ростовская, — проговорил он, и Ростов заметил слезы на глазах Денисова.