---
title: "Youth · Юность"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "C. J. Hogarth"
title_ru: "Юность"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 12 of 45
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-youth/12/
cite: "Leo Tolstoy, tr. C. J. Hogarth, Youth · Юность, section 12. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-youth/12/"
---

# Youth · Юность

*Leo Tolstoy, tr. C. J. Hogarth*

Russian: Юность, Лев Толстой

The end of the trilogy: university, rules for life and their failure, in Russian and English.

## 12. Chapter XII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-youth/12/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-youth/12/#p-N

[¶0] All went well until my examination in Latin. So far, a gymnasium student stood first on the list, Semenoff second, and myself third. On the strength of it I had begun to swagger a little, and to think that, for all my youth, I was not to be despised.

> Russian: Всё шло отлично до латинского экзамена. Подвязанный гимназист был первым, Семенов — вторым, я — третьим. Я даже начинал гордиться и серьезно думать, что, несмотря на мою молодость, я совсем не шутка.

[¶1] From the first day of the examinations, I had heard every one speak with awe of the Professor of Latin, who appeared to be some sort of a wild beast who battened on the financial ruin of young men (of those, that is to say, who paid their own fees) and spoke only in the Greek and Latin tongues. However, St. Jerome, who had coached me in Latin, spoke encouragingly, and I myself thought that, since I could translate Cicero and certain parts of Horace without the aid of a lexicon, I should do no worse than the rest. Yet things proved otherwise. All the morning the air had been full of rumours concerning the tribulations of candidates who had gone up before me: rumours of how one young fellow had been accorded a nought, another one a single mark only, a third one greeted with abuse and threatened with expulsion, and so forth. Only Semenoff and the first gymnasium student had, as usual, gone up quietly, and returned to their seats with five marks credited to their names. Already I felt a prescience of disaster when Ikonin and myself found ourselves summoned to the little table at which the terrible professor sat in solitary grandeur. The terrible professor turned out to be a little thin, bilious-looking man with hair long and greasy and a face expressive of extraordinary sullenness. Handing Ikonin a copy of Cicero’s Orations, he bid him translate. To my great astonishment Ikonin not only read off some of the Latin, but even managed to construe a few lines to the professor’s prompting. At the same time, conscious of my superiority over such a feeble companion, I could not help smiling a little, and even looking rather contemptuous, when it came to a question of analysis, and Ikonin, as on previous occasions, plunged into a silence which promised never to end. I had hoped to please the professor by that knowing, slightly sarcastic smile of mine, but, as a matter of fact, I contrived to do quite the contrary.

> Russian: Еще с первого экзамена все с трепетом рассказывали про латинского профессора, который был будто бы какой-то зверь, наслаждавшийся гибелью молодых людей, особенно своекоштных, и говоривший будто бы только на латинском или греческом языке. St.-Jérôme, который был моим учителем латинского языка, ободрял меня, да и мне казалось, что, переводя без лексикона Цицерона, несколько од Горация и зная отлично Цумпта, я был приготовлен не хуже других, но вышло иначе. Всё утро только и было слышно, что о погибели тех, которые выходили прежде меня: тому поставил нуль, тому единицу, того еще разбранил и хотел выгнать и т. д., и т. д. Только Семенов и первый гимназист, как всегда, спокойно вышли и вернулись, получив по 5 каждый. Я уже предчувствовал несчастие, когда нас вызвали вместе с Икониным к маленькому столику, против которого страшный профессор сидел совершенно один. Страшный профессор был маленький, худой, желтый человек, с длинными масляными волосами и с весьма задумчивой физиономией. Он дал Иконину книгу речей Цицерона и заставил переводить его. К великому удивлению моему, Иконин не только прочел, но и перевел несколько строк с помощью профессора, который ему подсказывал. Чувствуя свое превосходство перед таким слабым соперником, я не мог не улыбнуться и даже несколько презрительно, когда дело дошло до анализа, и Иконин попрежнему погрузился в очевидно безвыходное молчание. Я этой умной, слегка насмешливой улыбкой хотел понравиться профессору, но вышло наоборот.

[¶2] “Evidently you know better than he, since you are laughing,” he said to me in bad Russian. “Well, we shall see. Tell me the answer, then.”

> Russian: — Вы, верно, лучше знаете, что улыбаетесь, — сказал мне профессор дурным русским языком: — посмотрим. Ну, скажите вы.

[¶3] Later I learnt that the professor was Ikonin’s guardian, and that Ikonin actually lived with him. I lost no time in answering the question in syntax which had been put to Ikonin, but the professor only pulled a long face and turned away from me.

> Russian: Впоследствии я узнал, что латинский профессор покровительствовал Иконину, и что Иконин даже жил у него. Я ответил тотчас же на вопрос из синтаксиса, который был предложен Иконину, но профессор сделал печальное лицо и отвернулся от меня.

[¶4] “Well, your turn will come presently, and then we shall see how much you know,” he remarked, without looking at me, but proceeding to explain to Ikonin the point on which he had questioned him.

> Russian: — Хорошо-с, придет и ваш черед, увидим, как вы знаете, — сказал он, не глядя на меня, и стал объяснять Иконину то, об чем его спрашивал.

[¶5] “That will do,” he added, and I saw him put down four marks to Ikonin in his register. “Come!” I thought to myself. “He cannot be so strict after all.” When Ikonin had taken his departure the professor spent fully five minutes--five minutes which seemed to me five hours--in setting his books and tickets in order, in blowing his nose, in adjusting and sprawling about on his chair, in gazing down the hall, and in looking here, there, and everywhere--in doing everything, in fact, except once letting his eye rest upon me. Yet even that amount of dissimulation did not seem to satisfy him, for he next opened a book, and pretended to read it, for all the world as though I were not there at all. I moved a little nearer him, and gave a cough.

> Russian: — Ступайте, — добавил он; и я видел, как он в тетради баллов поставил Иконину 4. «Ну, подумал я, он совсем не так строг, как говорили». После ухода Иконина он верных минут пять, которые мне показались за пять часов, укладывал книги, билеты, сморкался, поправлял кресла, разваливался на них, смотрел в залу, по сторонам и повсюду, но только не на меня. Всё это притворство показалось ему однако недостаточным, он открыл книгу и притворился, что читает ее, как будто меня вовсе тут не было. Я подвинулся ближе и кашлянул.

[¶6] “Ah, yes! You too, of course! Well, translate me something,” he remarked, handing me a book of some kind. “But no; you had better take this,” and, turning over the leaves of a Horace, he indicated to me a passage which I should never have imagined possible of translation.

> Russian: — Ах, да! еще вы? ну, переведите-ка что-нибудь, — сказал он, подавая мне какую-то книгу, — да нет, лучше вот эту. — Он перелистывал книгу Горация и развернул мне ее на таком месте, которое, как мне казалось, никто никогда не мог бы перевести.

[¶7] “I have not prepared this,” I said.

> Russian: — Я этого не готовил, — сказал я.

[¶8] “Oh! Then you only wish to answer things which you have got by heart, do you? Indeed? No, no; translate me that.”

> Russian: — А вы хотите отвечать то, что выучили наизусть, — хорошо! Нет, вот это переведите.

[¶9] I started to grope for the meaning of the passage, but each questioning look which I threw at the professor was met by a shake of the head, a profound sigh, and an exclamation of “No, no!” Finally he banged the book to with such a snap that he caught his finger between the covers. Angrily releasing it, he handed me a ticket containing questions in grammar, and, flinging himself back in his chair, maintained a menacing silence. I should have tried to answer the questions had not the expression of his face so clogged my tongue that nothing seemed to come from it right. “No, no! That’s not it at all!” he suddenly exclaimed in his horrible accent as he altered his posture to one of leaning forward upon the table and playing with the gold signet-ring which was nearly slipping from the little finger of his left hand. “That is not the way to prepare for serious study, my good sir. Fellows like yourself think that, once they have a gown and a blue collar to their backs, they have reached the summit of all things and become students. No, no, my dear sir. A subject needs to be studied FUNDAMENTALLY,” and so on, and so on.

> Russian: Кое-как я стал добираться до смысла, но профессор на каждый мой вопросительный взгляд качал головой и, вздыхая, отвечал только «нет». Наконец он закрыл книгу так нервически быстро, что захлопнул между листьями свой палец; сердито выдернув его оттуда, он дал мне билет из грамматики и, откинувшись назад на кресла, стал молчать самым зловещим образом. Я стал было отвечать, но выражение его лица сковывало мне язык, и всё, что бы я ни сказал, мне казалось не то. — Не то, не то, совсем не то, — заговорил он вдруг своим гадким выговором, быстро переменяя положение, облокачиваясь об стол и играя золотым перстнем, который у него слабо держался на худом пальце левой руки. — Так нельзя, господа, готовиться в высшее учебное заведение; вы всё хотите только мундир носить с синим воротником, верхов нахватаетесь и думаете, что вы можете быть студентами; нет, господа, надо основательно изучать предмет, и т. д., и т. д.

[¶10] During this speech (which was uttered with a clipped sort of intonation) I went on staring dully at his lowered eyelids. Beginning with a fear lest I should lose my place as third on the list, I went on to fear lest I should pass at all. Next, these feelings became reinforced by a sense of injustice, injured self-respect, and unmerited humiliation, while the contempt which I felt for the professor as some one not quite (according to my ideas) “comme il faut”--a fact which I deduced from the shortness, strength, and roundness of his nails--flared up in me more and more and turned all my other feelings to sheer animosity. Happening, presently, to glance at me, and to note my quivering lips and tear-filled eyes, he seemed to interpret my agitation as a desire to be accorded my marks and dismissed: wherefore, with an air of relenting, he said (in the presence of another professor who had just approached):

> Russian: Во всё время этой речи, произносимой коверканным языком, я с тупым вниманьем смотрел на его потупленные глаза. Сначала мучило меня разочарование не быть третьим, потом страх вовсе не выдержать экзамена, и наконец к этому присоединилось чувство сознания несправедливости, оскорбленного самолюбия и незаслуженного унижения; сверх того, презрение к профессору за то, что он не был, по моим понятиям, из людей comme il faut, — что я открыл, глядя на его короткие, крепкие и круглые ногти, — еще более разжигало во мне и делало ядовитыми все эти чувства. Взглянув на меня и заметив мои дрожащие губы и налитые слезами глаза, он перевел, должно быть, мое волнение просьбой прибавить мне балл и, как будто сжалившись надо мной, сказал (и еще при другом профессоре, который подошел в это время):

[¶11] “Very well; I will accord you a ‘pass’” (which signified two marks), “although you do not deserve it. I do so simply out of consideration for your youth, and in the hope that, when you begin your University career, you will learn to be less light-minded.”

> Russian: — Хорошо-с, я поставлю вам переходный балл (это значило два), хотя вы его не заслуживаете, но это только в уважение вашей молодости и в надежде, что вы в университете уже не будете так легкомысленны.

[¶12] The concluding phrase, uttered in the hearing of the other professor (who at once turned his eyes upon me, as though remarking, “There! You see, young man!”) completed my discomfiture. For a moment, a mist swam before my eyes--a mist in which the terrible professor seemed to be far away, as he sat at his table while for an instant a wild idea danced through my brain. “What if I DID do such a thing?” I thought to myself. “What would come of it?” However, I did not do the thing in question, but, on the contrary, made a bow of peculiar reverence to each of the professors, and with a slight smile on my face--presumably the same smile as that with which I had derided Ikonin--turned away from the table.

> Russian: Последняя фраза его, сказанная при постороннем профессоре, который смотрел на меня так, как будто тоже говорил: «да, вот видите, молодой человек!» — окончательно смутила меня. Была одна минута, когда глаза у меня застлало туманом: страшный профессор с своим столом показался мне сидящим где-то вдали, и мне с страшной, односторонней ясностью пришла в голову дикая мысль: «а что, ежели...? чтó из этого будет?» Но я этого почему-то не сделал, а напротив, бессознательно, особенно почтительно поклонился обоим профессорам и, слегка улыбнувшись, кажется, той же улыбкой, какой улыбался Иконин, отошел от стола.

[¶13] This piece of unfairness affected me so powerfully at the time that, had I been a free agent, I should have attended for no more examinations. My ambition was gone (since now I could not possibly be third), and I therefore let the other examinations pass without any exertion, or even agitation, on my part. In the general list I still stood fourth, but that failed to interest me, since I had reasoned things out to myself, and come to the conclusion that to try for first place was stupid--even “bad form:” that, in fact, it was better to pass neither very well nor very badly, as Woloda had done. This attitude I decided to maintain throughout the whole of my University career, notwithstanding that it was the first point on which my opinion had differed from that of my friend Dimitri.

> Russian: Несправедливость эта до такой степени сильно подействовала на меня тогда, что, ежели бы я был свободен в своих поступках, я бы не пошел больше экзаменоваться. Я потерял всякое честолюбие (уже нельзя было и думать о том, чтоб быть третьим), и остальные экзамены я спустил без всякого старания и даже волнения. В общем числе у меня было, однако, четыре слишком, но это уже вовсе не интересовало меня; я сам с собою решил и доказал это себе весьма ясно, что чрезвычайно глупо и даже mauvais genre42 стараться быть первым, а надо так, чтоб только ни слишком дурно, ни слишком хорошо, как Володя. Этого я намерен был держаться и впредь в университете, несмотря на то, что в этом случае я в первый раз расходился в мнениях с своим другом.

[¶14] Yet, to tell the truth, my thoughts were already turning towards a uniform, a “mortar-board,” and the possession of a drozhki of my own, a room of my own, and, above all, freedom of my own. And certainly the prospect had its charm.

> Russian: Я думал уже только о мундире, трехугольной шляпе, собственных дрожках, собственной комнате и, главное, о собственной свободе.