THE moment that Dimitri entered my room I perceived from his face, manner of walking, and the signs which, in him, denoted ill-humour--a blinking of the eyes and a grim holding of his head to one side, as though to straighten his collar--that he was in the coldly-correct frame of mind which was his when he felt dissatisfied with himself. It was a frame of mind, too, which always produced a chilling effect upon my feelings towards him. Of late I had begun to observe and appraise my friend’s character a little more, but our friendship had in no way suffered from that, since it was still too young and strong for me to be able to look upon Dimitri as anything but perfect, no matter in what light I regarded him. In him there were two personalities, both of which I thought beautiful. One, which I loved devotedly, was kind, mild, forgiving, gay, and conscious of being those various things. When he was in this frame of mind his whole exterior, the very tone of his voice, his every movement, appeared to say: “I am kind and good-natured, and rejoice in being so, and every one can see that I so rejoice.” The other of his two personalities--one which I had only just begun to apprehend, and before the majesty of which I bowed in spirit--was that of a man who was cold, stern to himself and to others, proud, religious to the point of fanaticism, and pedantically moral. At the present moment he was, as I say, this second personality.
Как только Дмитрий вошел ко мне в комнату, по его лицу, походке и по свойственному ему жесту во время дурного расположения духа, подмигивая глазом, гримасливо подергивать головой на бок, как будто для того, чтобы поправить галстук, я понял, что он находился в своем холодно упрямом расположении духа, которое на него находило, когда он был недоволен собой, и которое всегда производило охлаждающее действие на мое к нему чувство. В последнее время я уже начинал наблюдать и обсуживать характер моего друга, но дружба наша вследствие этого нисколько не изменилась: она еще была так молода и сильна, что, с какой бы стороны я ни смотрел на Дмитрия, я не мог не видеть его совершенством. В нем было два различные человека, которые оба были для меня прекрасны. Один, которого я горячо любил, добрый, ласковый, кроткий, веселый и с сознанием этих любезных качеств. Когда он бывал в этом расположении духа, вся его наружность, звук голоса, все движения говорили, казалось: «я кроток и добродетелен, наслаждаюсь тем, что я кроток и добродетелен, и вы все это можете видеть». Другой — которого я только теперь начинал узнавать, и перед величавостью которого преклонялся, был человек холодный, строгий к себе и другим, гордый, религиозный до фанатизма и педантически нравственный. В настоящую минуту он был этим вторым человеком.
With that frankness which constituted a necessary condition of our relations I told him, as soon as we entered the drozhki, how much it depressed and hurt me to see him, on this my fete-day in a frame of mind so irksome and disagreeable to me.
С откровенностью, составлявшей необходимое условие наших отношений, я сказал ему, когда мы сели в дрожки, что мне было грустно и больно видеть его в нынешний счастливый для меня день в таком тяжелом, неприятном для меня расположении духа.
“What has upset you so?” I asked him. “Will you not tell me?”
— Верно, что-нибудь вас расстроило: отчего вы мне не скажете?— спросил я его.
“My dear Nicolas,” was his slow reply as he gave his head a nervous twitch to one side and blinked his eyes, “since I have given you my word never to conceal anything from you, you have no reason to suspect me of secretiveness. One cannot always be in exactly the same mood, and if I seem at all put out, that is all there is to say about it.” “What a marvellously open, honourable character his is!” I thought to myself, and dropped the subject.
— Николенька! — отвечал он неторопливо, нервически поворачивая голову на бок и подмигивая. — Ежели я дал слово ничего не скрывать от вас, то вы и не имеете причин подозревать во мне скрытность. Нельзя всегда быть одинаково расположенным, а ежели что-нибудь меня расстроило, то я сам не могу себе дать отчета. — «Какой это удивительно открытый, честный характер», подумал я и больше не заговаривал с ним.
We drove the rest of the way to Dubkoff’s in silence. Dubkoff’s flat was an unusually fine one--or, at all events, so it seemed to me. Everywhere were rugs, pictures, gardenias, striped hangings, photographs, and curved settees, while on the walls hung guns, pistols, pouches, and the mounted heads of wild beasts. It was the appearance of this apartment which made me aware whom, it was that Woloda had imitated in the scheme of his own sitting-room. We found Dubkoff and Woloda engaged in cards, while seated also at the table, and watching the game with close attention, was a gentleman whom I did not know, but who appeared to be of no great importance, judging by the modesty of his attitude. Dubkoff himself was in a silk dressing-gown and soft slippers, while Woloda--seated opposite him on a divan--was in his shirtsleeves, as well as (to judge by his flushed face and the impatient, cursory glance which he gave us for a second as he looked up from the cards) much taken up with the game. On seeing me, he reddened still more.
Мы молча приехали к Дубкову. Квартира Дубкова была необыкновенно хороша, или показалась мне такою. Везде были ковры, картины, гардины, пестрые обои, портреты, изогнутые кресла, вольтеровские кресла, на стенах висели ружья, пистолеты, кисеты и какие-то картонные звериные головы. При виде этого кабинета я понял, кому подражал Володя в убранстве своей комнаты. Мы застали Дубкова и Володю за картами. Какой-то незнакомый мне господин (должно быть, неважный, судя по его скромному положению) сидел подле стола и очень внимательно смотрел на игру. Сам Дубков был в шелковом халате и мягких башмаках. Володя без сюртука сидел против него на диване и, судя по раскрасневшемуся лицу и недовольному, беглому взгляду, который он, на секунду оторвав от карт, бросил на нас, был очень занят игрой. Увидев меня, он покраснел еще больше.
“Well, it is for you to deal,” he remarked to Dubkoff. In an instant I divined that he did not altogether relish my becoming acquainted with the fact that he gambled. Yet his expression had nothing in it of confusion--only a look which seemed to me to say: “Yes, I play cards, and if you are surprised at that, it is only because you are so young. There is nothing wrong about it--it is a necessity at our age.” Yes, I at once divined and understood that.
— Ну, тебе сдавать, — сказал он Дубкову. Я понял, что ему было неприятно, что я узнал про то, что он играет в карты. Но в его выражении не было заметно смущения, оно как будто говорило мне: «да, играю, а ты удивляешься этому только потому, что еще молод. Это не только не дурно, но должно в наши лета». Я тотчас почувствовал и понял это.
Instead of dealing, however, Dubkoff rose and shook hands with us; after which he bade us both be seated, and then offered us pipes, which we declined.
Дубков, однако, не стал сдавать карты, а встал, пожал нам руки, усадил и предложил трубки, от которых мы отказались.
“Here is our DIPLOMAT, then--the hero of the day!” he said to me, “Good Lord! how you look like a colonel!” “H-m!” I muttered in reply, though once more feeling a complacent smile overspread my countenance.
— Так вот он, наш дипломат, виновник торжества, — сказал Дубков. — Ей-Богу, ужасно похож на полковника. — Гм! — промычал я, чувствуя опять на своем лице распускающуюся глупо самодовольную улыбку.
I stood in that awe of Dubkoff which a sixteen-year-old boy naturally feels for a twenty-seven-year-old man of whom his elders say that he is a very clever young man who can dance well and speak French, and who, though secretly despising one’s youth, endeavours to conceal the fact. Yet, despite my respect for him, I somehow found it difficult and uncomfortable, throughout my acquaintanceship with him, to look him in the eyes, I have since remarked that there are three kinds of men whom I cannot face easily, namely those who are much better than myself, those who are much worse, and those between whom and myself there is a mutual determination not to mention some particular thing of which we are both aware. Dubkoff may have been a much better fellow than myself, or he may have been a much worse; but the point was that he lied very frequently without recognising the fact that I was aware of his doing so, yet had determined not to mention it.
Я уважал Дубкова, как только может уважать шестнадцатилетний мальчик двадцатисемилетнего адъютанта, про которого все большие говорят, что он чрезвычайно порядочный молодой человек, который отлично танцует, говорит по-французски и который, в душе презирая мою молодость, видимо старается скрывать это. Несмотря на всё мое уважение, во всё время нашего с ним знакомства, мне, Бог знает отчего, бывало тяжело и неловко смотреть ему в глаза. А я заметил после, что мне бывает неловко смотреть в глаза трем родам людей — тем, которые гораздо хуже меня, — тем, которые гораздо лучше меня, и тем, с которыми мы не решаемся сказать друг другу вещь, которую оба знаем. Может быть, Дубков был и лучше, может быть, и хуже меня, но наверное уже было то, что он очень часто лгал, не признаваясь в этом, что я заметил в нем эту слабость и, разумеется, не решался ему говорить о ней.
“Let us play another round,” said Woloda, hunching one shoulder after the manner of Papa, and reshuffling the cards.
— Сыграем еще одного короля, — сказал Володя, подергивая плечом, как папа, и тасуя карты.
“How persistent you are!” said Dubkoff. “We can play all we want to afterwards. Well, one more round, then.”
— Вот пристает! — сказал Дубков: — после доиграем. Ну, а впрочем, одного — давай.
During the play, I looked at their hands. Woloda’s hands were large and red, whilst in the crook of the thumb and the way in which the other fingers curved themselves round the cards as he held them they so exactly resembled Papa’s that now and then I could not help thinking that Woloda purposely held the cards thus so as to look the more like a grownup. Yet the next moment, looking at his face, I could see that he had not a thought in his mind beyond the game. Dubkoff’s hands, on the contrary, were small, puffy, and inclined to clench themselves, as well as extremely neat and small-fingered. They were just the kind of hands which generally display rings, and which are most to be seen on persons who are both inclined to use them and fond of objets de vertu.
В то время, как они играли, я наблюдал их руки. У Володи была большая, красивая рука; отдел большого пальца и выгиб остальных, когда он держал карты, были так похожи на руку папа, что мне даже одно время казалось, что Володя нарочно так держит руки, чтоб быть похожим на большого; но, взглянув на его лицо, сейчас видно было, что он ни о чем не думает, кроме игры. У Дубкова, напротив, руки были маленькие, пухлые, загнутые внутрь, чрезвычайно ловкие и с мягкими пальцами; именно тот сорт рук, на которых бывают перстни и которые принадлежат людям, склонным к ручным работам и любящим иметь красивые вещи.
Woloda must have lost, for the gentleman who was watching the play remarked that Vladimir Petrovitch had terribly bad luck, while Dubkoff reached for a note book, wrote something in it, and then, showing Woloda what he had written, said: “Is that right?”
Должно быть, Володя проиграл, потому что господин, смотревший ему в карты, заметил, что Владимиру Петровичу ужасное несчастье, и Дубков, достав портфель, записал туда что-то и, показав записанное Володе, сказал: «так?»
“Yes.” said Woloda, glancing with feigned carelessness at the note book. “Now let us go.”
— Так! — сказал Володя, притворно рассеянно взглянув в записную книжку, — теперь поедемте.
Woloda took Dubkoff, and I gave Dimitri a lift in my drozhki.
Володя повез Дубкова, меня повез Дмитрий в своем фаэтоне.
“What were they playing at?” I inquired of Dimitri.
— Во что это они играли? — спросил я Дмитрия.
“At piquet. It is a stupid game. In fact, all such games are stupid.”
— В пикет. Глупая игра, да и вообще игра — глупая вещь.
“And were they playing for much?”
— А они в большие деньги играют?
“No, not very much, but more than they ought to.”
— Не в большие, однако нехорошо.
“Do you ever play yourself?”
— А вы не играете?
“No; I swore never to do so; but Dubkoff will play with any one he can get hold of.”
— Нет, я дал слово не играть; а Дубков не может, чтобы не обыграть кого-нибудь.
“He ought not to do that,” I remarked. “So Woloda does not play so well as he does?”
— Ведь это нехорошо с его стороны, — сказал я. — Володя, верно, хуже его играет?
“Perhaps Dubkoff ought not to, as you say, yet there is nothing especially bad about it all. He likes playing, and plays well, but he is a good fellow all the same.”
— Разумеется, нехорошо, но дурного тут ничего особенно нет. Дубков любит играть и умеет играть, а всё-таки он отличный человек.
“I had no idea of this,” I said.
— Да я совсем и не думал... — сказал я.
“We must not think ill of him,” concluded Dimitri, “since he is a simply splendid fellow. I like him very much, and always shall like him, in spite of his weakness.”
— Да и нельзя об нем ничего дурного думать, потому что он, точно, прекрасный человек. И я его очень люблю и всегда буду любить, несмотря на его слабости.
For some reason or another the idea occurred to me that, just BECAUSE Dimitri stuck up so stoutly for Dubkoff, he neither liked nor respected him in reality, but was determined, out of stubbornness and a desire not to be accused of inconstancy, never to own to the fact. He was one of those people who love their friends their life long, not so much because those friends remain always dear to them, as because, having once--possibly mistakenly--liked a person, they look upon it as dishonourable to cease ever to do so.
Мне почему-то показалось, что именно потому, что Дмитрий слишком горячо заступался за Дубкова, он уже не любил и не уважал его, но не признавался в том из упрямства и из-за того, чтоб его никто не мог упрекнуть в непостоянстве. Он был один из тех людей, которые любят друзей на всю жизнь, не столько потому, что эти друзья остаются им постоянно любезны, сколько потому, что раз, даже по ошибке, полюбив человека, они считают бесчестным разлюбить его.