---
title: "Youth · Юность"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "C. J. Hogarth"
title_ru: "Юность"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 18 of 45
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-youth/18/
cite: "Leo Tolstoy, tr. C. J. Hogarth, Youth · Юность, section 18. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-youth/18/"
---

# Youth · Юность

*Leo Tolstoy, tr. C. J. Hogarth*

Russian: Юность, Лев Толстой

The end of the trilogy: university, rules for life and their failure, in Russian and English.

## 18. Chapter XVIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-youth/18/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-youth/18/#p-N

[¶0] Accordingly I set off alone. My first call on the route lay at the Valakhin mansion. It was now three years since I had seen Sonetchka, and my love for her had long become a thing of the past, yet there still lingered in my heart a sort of clear, touching recollection of our bygone childish affection. At intervals, also, during those three years, I had found myself recalling her memory with such force and vividness that I had actually shed tears, and imagined myself to be in love with her again, but those occasions had not lasted more than a few minutes at a time, and had been long in recurring.

> Russian: Итак, я отправился один. Первый визит был, по местности, к Валахиной, на Сивцевом Вражке. Я года три не видал Сонечки, и любовь моя к ней, разумеется, давным-давно прошла, но в душе оставалось еще живое и трогательное воспоминание прошедшей детской любви. Мне случалось в продолжение этих трех лет вспоминать об ней с такой силой и ясностью, что я проливал слезы и чувствовал себя снова влюбленным, но это продолжалось только несколько минут и возвращалось снова нескоро.

[¶1] I knew that Sonetchka and her mother had been abroad--that, in fact, they had been so for the last two years. Also, I had heard that they had been in a carriage accident, and that Sonetchka’s face had been so badly cut with the broken glass that her beauty was marred. As I drove to their house, I kept recalling the old Sonetchka to my mind, and wondering what she would look like when I met her. Somehow I imagined that, after her two years’ sojourn abroad, she would look very tall, with a beautiful waist, and, though sedate and imposing, extremely attractive. Somehow, also, my imagination refused to picture her with her face disfigured with scars, but, on the contrary, since I had read somewhere of a lover who remained true to his adored one in spite of her disfigurement with smallpox, strove to imagine that I was in love with Sonetchka, for the purpose of priding myself on holding to my troth in spite of her scars--Yet, as a matter of fact, I was not really in love with her during that drive, but having once stirred up in myself old MEMORIES of love, felt PREPARED to fall into that condition, and the more so because, of late, my conscience had often been pricking me for having discarded so many of my old flames.

> Russian: Я знал, что Сонечка с матерью была за границею, где они пробыли года два, и где, рассказывали, их вывалили в дилижансе и Сонечке изрезали лицо стеклами кареты, от чего она будто бы очень подурнела. Дорогой к ним я живо вспоминал о прежней Сонечке и думал о том, какою теперь ее встречу. Вследствие двухлетнего пребывания ее за границей, я воображал ее почему-то чрезвычайно высокой, с прекрасной талией, серьезной и важной, но необыкновенно привлекательной. Воображение мое отказывалось представлять ее с изуродованным шрамами лицом; напротив, слышав где-то про страстного любовника, оставшегося верным своему предмету, несмотря на изуродовавшую его оспу, я старался думать, что я влюблен в Сонечку, для того, чтобы иметь заслугу, несмотря на шрамы, остаться ей верным. Вообще, подъезжая к дому Валахиных, я не был влюблен, но, расшевелив в себе старые воспоминания любви, был хорошо приготовлен влюбиться и очень желал этого; тем более, что мне уже давно было совестно, глядя на всех своих влюбленных приятелей, за то что я так отстал от них.

[¶2] The Valakhins lived in a neat little wooden mansion approached by a courtyard. I gained admittance by ringing a bell (then a rarity in Moscow), and was received by a mincing, smartly-attired page. He either could not or made no attempt to inform me whether there was any one at home, but, leaving me alone in the dark hall, ran off down a still darker corridor. For a long time I waited in solitude in this gloomy place, out of which, in addition to the front door and the corridor, there only opened a door which at the moment was closed. Rather surprised at the dismal appearance of the house, I came to the conclusion that the reason was that its inmates were still abroad. After five minutes, however, the door leading into the salon was opened by the page boy, who then conducted me into a neat, but not richly furnished, drawing-room, where presently I was joined by Sonetchka.

> Russian: Валахины жили в маленьком, чистеньком деревянном домике, вход которого был со двора. Дверь отпер мне, по звону в колокольчик, который был тогда еще большою редкостью в Москве, крошечный, чисто одетый мальчик. Он не умел или не хотел сказать мне, дома ли господа, и, оставив одного в темной передней, убежал в еще более темный коридор. Я довольно долго оставался один в этой темной комнате, в которой, кроме входа и коридора, была еще одна запертая дверь, и отчасти удивлялся этому мрачному характеру дома, отчасти полагал, что это так должно быть у людей, которые были за границей. Минут через пять дверь в залу отперлась изнутри посредством того же мальчика, и он провел меня в опрятную, но небогатую гостиную, в которую вслед за мною вошла Сонечка.

[¶3] She was now seventeen years old, and very small and thin, as well as of an unhealthy pallor of face. No scars at all were visible, however, and the beautiful, prominent eyes and bright, cheerful smile were the same as I had known and loved in my childhood. I had not expected her to look at all like this, and therefore could not at once lavish upon her the sentiment which I had been preparing on the way. She gave me her hand in the English fashion (which was then as much a novelty as a door-bell), and, bestowing upon mine a frank squeeze, sat down on the sofa by my side.

> Russian: Ей было семнадцать лет. Она была очень мала ростом, очень худа и с желтоватым нездоровым цветом лица. Шрамов на лице не было заметно никаких, но прелестные выпуклые глаза и светлая, добродушно веселая улыбка были те же, которые я знал и любил в детстве. Я совсем не ожидал ее такою и поэтому никак не мог сразу излить на нее то чувство, которое приготовил дорогой. Она подала мне руку по английскому обычаю, который был тогда такая же редкость, как и колокольчик, пожала откровенно мою руку и усадила подле себя на диване.

[¶4] “Ah! how glad I am to see you, my dear Nicolas!” she said as she looked me in the face with an expression of pleasure so sincere that in the words “my dear Nicolas” I caught the purely friendly rather than the patronising note. To my surprise she seemed to me simpler, kinder, and more sisterly after her foreign tour than she had been before it. True, I could now see that she had two small scars between her nose and temples, but her wonderful eyes and smile fitted in exactly with my recollections, and shone as of old.

> Russian: — Ах, как я рада вас видеть, милый Nicolas, — сказала она, вглядываясь мне в лицо, с таким искренним выражением удовольствия, что в словах: «милый Nicolas», я заметил дружеский, а не покровительственный тон. Она, к удивлению моему, после поездки за границу была еще проще, милее и родственнее в обращении, чем прежде. Я заметил два маленькие шрама около носу и на брови, но чудесные глаза и улыбка были совершенно верны с моими воспоминаниями и блестели по-старому.

[¶5] “But how greatly you have changed!” she went on. “You are quite grown-up now. And I-I-well, what do you think of me?”

> Russian: — Как вы переменились! — говорила она : — совсем большой стали. Ну, а я — как вы находите?

[¶6] “I should never have known you,” I replied, despite the fact that at the moment I was thinking that I should have known her anywhere and always.

> Russian: — Ах, я бы вас не узнал, — отвечал я, несмотря на то, что в это самое время думал, что я всегда бы узнал ее. Я чувствовал себя снова в том беспечно веселом расположении духа, в котором я пять лет тому назад танцовал с ней гросфатер на бабушкином бале.

[¶7] “Why? Am I grown so ugly?” she inquired with a movement of her head.

> Russian: — Что ж, я очень подурнела? — спросила она, встряхивая головкой.

[¶8] “Oh, no, decidedly not!” I hastened to reply. “But you have grown taller and older. As for being uglier, why, you are even--

> Russian: — Нет, совсем нет, выросли немного, старше стали, — заторопился я отвечать: — но напротив.... и даже....

[¶9] “Yes, yes; never mind. Do you remember our dances and games, and St. Jerome, and Madame Dorat?” (As a matter of fact, I could not recollect any Madame Dorat, but saw that Sonetchka was being led away by the joy of her childish recollections, and mixing them up a little). “Ah! what a lovely time it was!” she went on--and once more there shone before me the same eyes and smile as I had always carried in my memory. While she had been speaking, I had been thinking over my position at the present moment, and had come to the conclusion that I was in love with her. The instant, however, that I arrived at that result my careless, happy mood vanished, a mist seemed to arise before me which concealed even her eyes and smile, and, blushing hotly, I became tongue-tied and ill-at-ease.

> Russian: — Ну, да всё равно; а помните наши танцы, игры, St.-Jérôme’а, m-me Dorat? (Я не помнил никакой m-me Dorat; она, видно, увлекалась наслаждением детских воспоминаний и смешивала их.) — Ах, славное время было, — продолжала она, и та же улыбка, даже лучше той, которую я носил в воспоминании, и всё те же глаза блестели передо мною. В то время, как она говорила, я успел подумать о том положении, в котором я находился в настоящую минуту, и решил сам с собою, что в настоящую минуту я был влюблен. Как только я решил это, в ту же секунду исчезло мое счастливое, беспечное расположение духа, какой-то туман покрыл всё, что было передо мной, — даже ее глаза и улыбку, мне стало чего-то стыдно, я покраснел и потерял способность говорить.

[¶10] “But times are different now,” she went on with a sigh and a little lifting of her eyebrows. “Everything seems worse than it used to be, and ourselves too. Is it not so, Nicolas?”

> Russian: — Теперь другие времена, — продолжала она, вздохнув и подняв немного брови: — гораздо всё хуже стало и мы хуже стали, не правда ли, Nicolas?

[¶11] I could return her no answer, but sat silently looking at her.

> Russian: Я не мог отвечать и молча смотрел на нее.

[¶12] “Where are those Iwins and Kornakoffs now? Do you remember them?” she continued, looking, I think, with some curiosity at my blushing, downcast countenance. “What splendid times we used to have!”

> Russian: — Где все теперь тогдашние Ивины, Корнаковы? Помните? — продолжала она, с некоторым любопытством вглядываясь в мое раскрасневшееся испуганное лицо: — славное было время!

[¶13] Still I could not answer her.

> Russian: Я всё-таки не мог отвечать.

[¶14] The next moment, I was relieved from this awkward position by the entry of old Madame Valakhin into the room. Rising, I bowed, and straightway recovered my faculty of speech. On the other hand, an extraordinary change now took place in Sonetchka. All her gaiety and bonhomie disappeared, her smile became quite a different one, and, except for the point of her shortness of stature, she became just the lady from abroad whom I had expected to find in her. Yet for this change there was no apparent reason, since her mother smiled every whit as pleasantly, and expressed in her every movement just the same benignity, as of old. Seating herself in her arm-chair, the old lady signed to me to come and sit beside her; after which she said something to her daughter in English, and Sonetchka left the room--a fact which still further helped to relieve me. Madame then inquired after my father and brother, and passed on to speak of her great bereavement--the loss of her husband. Presently, however, she seemed to become sensible of the fact that I was not helping much in the conversation, for she gave me a look as much as to say: “If, now, my dear boy, you were to get up, to take your leave, and to depart, it would be well.” But a curious circumstance had overtaken me. While she had been speaking of her bereavement, I had recalled to myself, not only the fact that I was in love, but the probability that the mother knew of it: whereupon such a fit of bashfulness had come upon me that I felt powerless to put any member of my body to its legitimate use. I knew that if I were to rise and walk I should have to think where to plant each foot, what to do with my head, what with my hands, and so on. In a word, I foresaw that I should be very much as I had been on the night when I partook too freely of champagne, and therefore, since I felt uncertain of being able to manage myself if I DID rise, I ended by feeling UNABLE to rise. Meanwhile, I should say, Sonetchka had returned to the room with her work, and seated herself in a far corner--a corner whence, as I was nevertheless sensible, she could observe me. Madame must have felt some surprise as she gazed at my crimson face and noted my complete immobility, but I decided that it was better to continue sitting in that absurd position than to risk something unpleasant by getting up and walking. Thus I sat on and on, in the hope that some unforeseen chance would deliver me from my predicament. That unforeseen chance at length presented itself in the person of an unforeseen young man, who entered the room with an air of being one of the household, and bowed to me politely as he did so: whereupon Madame rose, excused herself to me for having to speak with her “homme d’affaires,” and finally gave me a glance which said: “Well, if you DO mean to go on sitting there for ever, at least I can’t drive you away.” Accordingly, with a great effort I also rose, but, finding it impossible to do any leave-taking, moved away towards the door, followed by the pitying glances of mother and daughter. All at once I stumbled over a chair, although it was lying quite out of my route: the reason for my stumbling being that my whole attention was centred upon not tripping over the carpet. Driving through the fresh air, however--where at first I muttered and fidgeted about so much that Kuzma, my coachman, asked me what was the matter--I soon found this feeling pass away, and began to meditate quietly concerning my love for Sonetchka and her relations with her mother, which had appeared to me rather strange. When, afterwards, I told my father that mother and daughter had not seemed on the best of terms with one another, he said:

> Russian: Из этого тяжелого положения вывел меня на время приход в комнату старой Валахиной. Я встал, поклонился и снова получил способность говорить; но зато, с приходом матери, с Сонечкой произошла странная перемена. Вся ее веселость и родственность вдруг исчезли, даже улыбка сделалась другая, и она вдруг, исключая высокого роста, стала той приехавшей из-за границы барышней, которую я воображал найти в ней. Казалось, такая перемена не имела никакой причины, потому что мать ее улыбалась так же приятно и во всех движениях выражала такую же кротость, как и в старину. Валахина села на большие кресла и указала мне место подле себя. Дочери она сказала что-то по-английски, и Сонечка тотчас же вышла, что меня еще более облегчило. Валахина расспрашивала про родных, про брата, про отца, потом рассказала мне про свое горе — потерю мужа, и уже, наконец, чувствуя, что со мною говорить больше нечего, смотрела на меня молча, как будто говоря: «ежели ты теперь встанешь, раскланяешься и уедешь, то сделаешь очень хорошо, мой милый», но со мной случилось странное обстоятельство. Сонечка вернулась в комнату с работой и села в другом углу гостиной так, что я чувствовал на себе ее взгляды. Во время рассказа Валахиной о потере мужа я еще раз вспомнил о том, что я влюблен, и подумал еще, что вероятно и мать уже догадалась об этом, и на меня снова нашел припадок застенчивости, такой сильной, что я чувствовал себя не в состоянии пошевелиться ни одним членом естественно. Я знал, что для того, чтобы встать и уйти, я должен буду думать о том, куда поставить ногу, что сделать с головой, что с рукой, одним словом, я чувствовал почти то же самое, что и вчера, когда выпил полбутылки шампанского. Я предчувствовал, что со всем этим я не управлюсь, и поэтому не мог встать, и действительно не мог встать. Валахина, верно, удивлялась, глядя на мое красное, как сукно, лицо и совершенную неподвижность; но я решил, что лучше сидеть в этом глупом положении, чем рисковать как-нибудь нелепо встать и выйти. Так я и сидел довольно долго, ожидая, что какой-нибудь непредвиденный случай выведет меня из этого положения. Случай этот представился в лице невидного молодого человека, который, с приемами домашнего, вошел в комнату и учтиво поклонился мне. Валахина встала, извиняясь сказала, что ей надо поговорить с своим homme d’affaires45, и взглянула на меня с недоумевающим выражением, говорившим: «ежели вы век хотите сидеть, то я вас не выгоняю». Кое-как сделав страшное усилие над собою, я встал, но уже не был в состоянии поклониться и, выходя, провожаемый взглядами соболезнования матери и дочери, зацепил за стул, который вовсе не стоял на моей дороге, — но зацепил потому, что всё внимание мое было устремлено на то, чтобы не зацепить за ковер, который был под ногами. На чистом воздухе однако — подергавшись и помычав так громко, что даже Кузьма несколько раз спрашивал: «что угодно?» — чувство это рассеялось, и я стал довольно спокойно размышлять об моей любви к Сонечке и о ее отношениях к матери, которые мне показались странны. Когда я потом рассказывал отцу о моем замечании, что Валахина с дочерью не в хороших отношениях, он сказал:

[¶15] “Yes, Madame leads the poor girl an awful life with her meanness. Yet,” added my father with a greater display of feeling than a man might naturally conceive for a mere relative, “she used to be such an original, dear, charming woman! I cannot think what has made her change so much. By the way, you didn’t notice a secretary fellow about, did you? Fancy a Russian lady having an affaire with a secretary!”

> Russian: — Да, она ее мучит, бедняжку, своей страшной скупостью, и странно, — прибавил он с чувством более сильным, чем то, которое мог иметь просто к родственнице: — Какая была прелестная, милая, чудная женщина! Я не могу понять, отчего она так переменилась. Ты не видел там, у ней, ее секретаря какого-то? И что за манера русской барыне иметь секретаря? — сказал он, сердито отходя от меня.

[¶16] “Yes, I saw him,” I replied.

> Russian: — Видел, — отвечал я.

[¶17] “And was he at least good-looking?”

> Russian: — Что, он хорош собой, по крайней мере?

[¶18] “No, not at all.”

> Russian: — Нет, совсем не хорош.

[¶19] “It is extraordinary!” concluded Papa, with a cough and an irritable hoist of his shoulder.

> Russian: — Непонятно,— сказал папа и сердито подергал плечом и покашлял.

[¶20] “Well, I am in love!” was my secret thought to myself as I drove along in my drozhki.

> Russian: «Вот я и влюблен», думал я, катясь далее в своих дрожках.