---
title: "Youth · Юность"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "C. J. Hogarth"
title_ru: "Юность"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 21 of 45
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-youth/21/
cite: "Leo Tolstoy, tr. C. J. Hogarth, Youth · Юность, section 21. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-youth/21/"
---

# Youth · Юность

*Leo Tolstoy, tr. C. J. Hogarth*

Russian: Юность, Лев Толстой

The end of the trilogy: university, rules for life and their failure, in Russian and English.

## 21. Chapter XXI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-youth/21/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-youth/21/#p-N

[¶0] “Now for the last call--the visit to Nikitskaia Street,” I said to Kuzma, and we started for Prince Ivan Ivanovitch’s mansion.

> Russian: «Ну, теперь последний визит на Никитскую»,— сказал я Кузьме, и мы покатили к дому князя Ивана Иваныча.

[¶1] Towards the end, a round of calls usually brings one a certain amount of self-assurance: consequently I was approaching the Prince’s abode in quite a tranquil frame of mind, when suddenly I remembered the Princess Kornakoff’s words that I was his heir, and at the same moment caught sight of two carriages waiting at the portico. Instantly, my former nervousness returned.

> Russian: Пройдя через несколько визитных испытаний, я обыкновенно приобретал самоуверенность, и теперь подъезжал было к князю с довольно спокойным духом, как вдруг мне вспомнились слова княгини Корнаковой, что я наследник; кроме того, я увидел у крыльца два экипажа и почувствовал прежнюю робость.

[¶2] Both the old major-domo who opened the door to me, and the footman who took my coat, and the two male and three female visitors whom I found in the drawing-room, and, most of all, Prince Ivan Ivanovitch himself (whom I found clad in a “company” frockcoat and seated on a sofa) seemed to look at me as at an HEIR, and so to eye me with ill-will. Yet the Prince was very gracious and, after kissing me (that is to say, after pressing his cold, dry, flabby lips to my cheek for a second), asked me about my plans and pursuits, jested with me, inquired whether I still wrote verses of the kind which I used to indite in honour of my grandmother’s birthdays, and invited me to dine with him that day. Nevertheless, in proportion as he grew the kinder, the more did I feel persuaded that his civility was only intended to conceal from me the fact that he disliked the idea of my being his heir. He had a custom (due to his false teeth, of which his mouth possessed a complete set) of raising his upper lip a little as he spoke, and producing a slight whistling sound from it; and whenever, on the present occasion, he did so it seemed to me that he was saying to himself: “A boy, a boy--I know it! And my heir, too--my heir!” When we were children, we had been used to calling the Prince “dear Uncle;” but now, in my capacity of heir, I could not bring my tongue to the phrase, while to say “Your Highness,” as did one of the other visitors, seemed derogatory to my self-esteem. Consequently, never once during that visit did I call him anything at all. The personage, however, who most disturbed me was the old Princess who shared with me the position of prospective inheritor, and who lived in the Prince’s house. While seated beside her at dinner, I felt firmly persuaded that the reason why she would not speak to me was that she disliked me for being her co-heir, and that the Prince, for his part, paid no attention to our side of the table for the reason that the Princess and myself hoped to succeed him, and so were alike distasteful in his sight.

> Russian: Мне казалось, что и старый швейцар, который отворил мне дверь, и лакей, который снял с меня шинель, и три дамы и два господина, которых я нашел в гостиной, и в особенности сам князь Иван Иваныч, который в штатском сюртуке сидел на диване, — мне казалось, что все смотрели на меня, как на наследника, и вследствие этого недоброжелательно. Князь был со мной очень ласков, поцаловал меня, т. е. приложил на секунду к моей щеке мягкие, сухие и холодные губы, расспрашивал о моих занятиях, планах, шутил со мной, спрашивал, пишу ли я всё стихи, как те, которые написал в именины бабушки, и сказал, чтобы я приходил нынче к нему обедать. Но чем больше он был ласков, тем больше мне всё казалось, что он хочет обласкать меня только с тем, чтобы не дать заметить, как ему неприятна мысль, что я его наследник. Он имел привычку — происходившую от фальшивых зубов, которых у него был полон рот, — сказав что-нибудь, поднимать верхнюю губу к носу и, производя легкий звук сопения, как будто втягивать эту губу себе в ноздри, и когда он это делал теперь, мне все казалось, что он про себя говорил: «мальчишка, мальчишка, и без тебя знаю: наследник, наследник», и т. д. Когда мы были детьми, мы называли князя Ивана Иваныча дедушкой, но теперь, в качестве наследника, у меня язык не ворочался сказать ему — «дедушка», а сказать — «ваше сиятельство», как говорил один из господ, бывших тут, мне казалось унизительным, так что во всё время разговора я старался никак не называть его. Но более всего меня смущала старая княжна, бывшая тоже наследницей князя и жившая в его доме. Во всё время обеда, за которым я сидел рядом с княжной, я предполагал, что княжна не говорит со мной потому, что ненавидит меня за то, что я такой же наследник князя, как и она, и что князь не обращает внимания на нашу сторону стола потому, что мы — я и княжна — наследники, ему одинакова противны.

[¶3] “You cannot think how I hated it all!” I said to Dimitrieff the same evening, in a desire to make a parade of disliking the notion of being an heir (somehow I thought it the thing to do). “You cannot think how I loathed the whole two hours that I spent there!--Yet he is a fine-looking old fellow, and was very kind to me,” I added--wishing, among other things, to disabuse my friend of any possible idea that my loathing had arisen out of the fact that I had felt so small. “It is only the idea that people may be classing me with the Princess who lives with him, and who licks the dust off his boots. He is a wonderful old man, and good and considerate to everybody, but it is awful to see how he treats the Princess. Money is a detestable thing, and ruins all human relations.

> Russian: — Да, ты не поверишь, как мне было неприятно, — говорил я в тот же день вечером Дмитрию, желая похвастаться перед ним чувством отвращения к мысли о том, что я наследник (мне казалось, что это чувство очень хорошее): — как мне неприятно было нынче целых два часа пробыть у князя. Он прекрасный человек и был очень ласков ко мне, — говорил я, желая между прочим внушить своему другу, что всё это я говорю не вследствие того, чтобы я чувствовал себя униженным перед князем, — но, — продолжал я, — мысль о том, что на меня могут смотреть, как на княжну, которая живет у него в доме и подличает перед ним, ужасная мысль. Он чудесный старик и со всеми чрезвычайно добр и деликатен, а больно смотреть, как он мальтретирует эту княжну. Эти отвратительные деньги портят все отношения!

[¶4] “Do you know, I think it would be far the best thing for me to have an open explanation with the Prince,” I went on; “to tell him that I respect him as a man, but think nothing of being his heir, and that I desire him to leave me nothing, since that is the only condition on which I can, in future, visit his house.” Instead of bursting out laughing when I said this, Dimitri pondered awhile in silence, and then answered: “You are wrong. Either you ought to refrain from supposing that people may be classing you with this Princess of whom you speak, or, if you DO suppose such a thing, you ought to suppose further that people are thinking what you yourself know quite well--namely, that such thoughts are so utterly foreign to your nature that you despise them and would never make them a basis for action. Suppose, however, that people DO suppose you to suppose such a thing--Well, to sum up,” he added, feeling that he was getting a little mixed in his pronouncements, “you had much better not suppose anything of the kind.”

> Russian: — Знаешь, я думаю гораздо бы лучше прямо объясниться с князем, — говорил я: — сказать ему, что я его уважаю, как человека, но о наследстве его не думаю и прошу его, чтобы он мне ничего не оставлял, и что только в этом случае я буду ездить к нему. — Дмитрий не расхохотался, когда я сказал ему это; напротив, он задумался и, помолчав несколько минут, сказал мне: — Знаешь что? Ты не прав. Или тебе не должно вовсе предполагать, чтоб о тебе могли думать так же, как об этой вашей княжне какой-то, или ежели уж ты предполагаешь это, то предполагай дальше, т. е. что ты знаешь, что о тебе могут думать, но что мысли эти так далеки от тебя, что ты их презираешь и на основании их ничего не будешь делать. Ты предполагай, что они предполагают, что ты предполагаешь это.... но, одним словом, — прибавил он, чувствуя, что путается в своем рассуждении: — гораздо лучше вовсе и не предполагать этого.

[¶5] My friend was perfectly right, though it was not until long, long afterwards that experience of life taught me the evil that comes of thinking--still worse, of saying--much that seems very fine; taught me that there are certain thoughts which should always be kept to oneself, since brave words seldom go with brave deeds. I learnt then that the mere fact of giving utterance to a good intention often makes it difficult, nay, impossible, to carry that good intention into effect. Yet how is one to refrain from giving utterance to the brave, self-sufficient impulses of youth? Only long afterwards does one remember and regret them, even as one incontinently plucks a flower before its blooming, and subsequently finds it lying crushed and withered on the ground.

> Russian: Мой друг был совершенно прав; только гораздо, гораздо позднее, я из опыта жизни убедился в том, как вредно думать и еще вреднее говорить многое, кажущееся очень благородным, но что должно навсегда быть спрятано от всех в сердце каждого человека, — и в том, что благородные слова редко сходятся с благородными делами. Я убежден в том, что уже по одному тому, что хорошее намерение высказано, — трудно, даже большей частью невозможно, исполнить это хорошее намерение. Но как удержать от высказывания благородно-самодовольные порывы юности? Только гораздо позже вспоминаешь их и жалеешь о них, как о цветке, который — не удержался — сорвал нераспустившимся и потом увидел на земле завялым и затоптанным.

[¶6] The very next morning I, who had just been telling my friend Dimitri that money corrupts all human relations, and had (as we have seen) squandered the whole of my cash on pictures and Turkish pipes, accepted a loan of twenty roubles which he suggested should pay for my travelling expenses into the country, and remained a long while thereafter in his debt!

> Russian: Я, который сейчас только говорил Дмитрию, своему другу, о том, как деньги портят отношения, на другой день утром, перед нашим отъездом в деревню, когда оказалось, что я промотал все свои деньги на разные картинки и стамбулки, взял у него двадцать пять рублей ассигнациями на дорогу, которые он предложил мне, и потом очень долго оставался ему должен.