THIS conversation of ours took place in a phaeton on the way to Kuntsevo. Dimitri had invited me in the morning to go with him to his mother’s, and had called for me after luncheon; the idea being that I should spend the evening, and perhaps also pass the night, at the country-house where his family lived. Only when we had left the city and exchanged its grimy streets and the unbearably deafening clatter of its pavements for the open vista of fields and the subdued grinding of carriage-wheels on a dusty high road (while the sweet spring air and prospect enveloped us on every side) did I awake from the new impressions and sensations of freedom into which the past two days had plunged me. Dimitri was in his kind and sociable mood. That is to say, he was neither frowning nor blinking nervously nor straightening his neck in his collar. For my own part, I was congratulating myself on those noble sentiments which I have expressed above, in the belief that they had led him to overlook my shameful encounter with Kolpikoff, and to refrain from despising me for it. Thus we talked together on many an intimate subject which even a friend seldom mentions to a friend. He told me about his family whose acquaintance I had not yet made--about his mother, his aunt, and his sister, as also about her whom Woloda and Dubkoff believed to be his “flame,” and always spoke of as “the lady with the chestnut locks.” Of his mother he spoke with a certain cold and formal commendation, as though to forestall any further mention of her; his aunt he extolled enthusiastically, though with a touch of condescension in his tone; his sister he scarcely mentioned at all, as though averse to doing so in my presence; but on the subject of “the lady with the chestnut locks” (whose real name was Lubov Sergievna, and who was a grown-up young lady living on a family footing with the Nechludoffs) he discoursed with animation.
Теперешний разговор наш происходил в фаэтоне на дороге в Кунцево. Дмитрий отсоветовал мне ехать утром с визитом к своей матери, а заехал за мной после обеда, чтоб увезти на весь вечер и даже ночевать, на дачу, где жило его семейство. Только когда мы выехали из города, и грязно-пестрые улицы и несносный оглушительный шум мостовой заменились просторным видом полей и мягким похряскиванием колес по пыльной дороге, и весенний пахучий воздух и простор охватил меня со всех сторон, только тогда я немного опомнился от разнообразных новых впечатлений и сознания свободы, которые в эти два дня совершенно меня запутали. Дмитрий был общителен и кроток, не поправлял головой галстука, не подмигивал нервически и не зажмуривался; я был доволен теми благородными чувствами, которые ему высказал, полагая, что за них он совершенно простил мне мою постыдную историю с Колпиковым, не презирает меня за нее, и мы дружно разговорились о многом таком задушевном, которое не во всяких условиях говорится друг другу. Дмитрий рассказывал мне про свое семейство, которого я еще не знал, про мать, тетку, сестру и ту, которую Володя и Дубков считали пассией моего друга и называли рыженькой. Про мать он говорил с некоторой холодной и торжественной похвалой, как будто с целью предупредить всякое возражение по этому предмету; про тетку он отзывался с восторгом, но и с некоторой снисходительностью; про сестру он говорил очень мало и как будто бы стыдясь мне говорить о ней; но про рыженькую, которую по настоящему звали Любовью Сергеевной, и которая была пожилая девушка, жившая по каким-то семейным отношениям в доме Нехлюдовых, он говорил мне с одушевлением.
“Yes, she is a wonderful woman,” he said with a conscious reddening of the face, yet looking me in the eyes with dogged temerity. “True, she is no longer young, and even rather elderly, as well as by no means good-looking; but as for loving a mere featherhead, a mere beauty--well, I never could understand that, for it is such a silly thing to do.” (Dimitri said this as though he had just discovered a most novel and extraordinary truth.) “I am certain, too, that such a soul, such a heart and principles, as are hers are not to be found elsewhere in the world of the present day.” (I do not know whence he had derived the habit of saying that few good things were discoverable in the world of the present day, but at all events he loved to repeat the expression, and it somehow suited him.)
— Да, она удивительная девушка, — говорил он, стыдливо краснея, но тем с большей смелостью глядя мне в глаза: — она уж не молодая девушка, даже скорей старая, и совсем не хороша собой, но ведь что за глупость, бессмыслица — любить красоту! — я этого не могу понять, так это глупо (он говорил это, как будто только-что открыл самую новую, необыкновенную истину), а такой души, сердца и правил... я уверен, не найдешь подобной девушки в нынешнем свете (не знаю, от кого перенял Дмитрий привычку говорить, что всё хорошее редко в нынешнем свете, но он любил повторять это выражение, и оно как-то шло к нему).
“Only, I am afraid,” he went on quietly, after thus annihilating all such men as were foolish enough to admire mere beauty, “I am afraid that you will not understand or realise her quickly. She is modest, even secretive, and by no means fond of exhibiting her beautiful and surprising qualities. Now, my mother--who, as you will see, is a noble, sensible woman--has known Lubov Sergievna, for many years; yet even to this day she does not properly understand her. Shall I tell you why I was out of temper last evening when you were questioning me? Well, you must know that the day before yesterday Lubov asked me to accompany her to Ivan Yakovlevitch’s (you have heard of him, I suppose? the fellow who seems to be mad, but who, in reality, is a very remarkable man). Well, Lubov is extremely religious, and understands Ivan Yakovlevitch to the full. She often goes to see him, and converses with him, and gives him money for the poor--money which she has earned herself. She is a marvellous woman, as you will see. Well, I went with her to Ivan’s, and felt very grateful to her for having afforded me the opportunity of exchanging a word with so remarkable a man; but my mother could not understand our action at all, and discerned in it only superstition. Consequently, last night she and I quarrelled for the first time in our lives. A very bitter one it was, too,” he concluded, with a convulsive shrug of his shoulders, as though the mention of it recalled the feelings which he had then experienced. “And what are your intentions about it all?” I inquired, to divert him from such a disagreeable recollection. “That is to say, how do you imagine it is going to turn out? Do you ever speak to her about the future, or about how your love or friendship are going to end?”
— Только я боюсь, — продолжал он спокойно, совершенно уже уничтожив своим рассуждением людей, которые имели глупость любить красоту: — я боюсь, что ты не поймешь и не узнаешь ее скоро: она скромна и даже скрытна, не любит показывать свои прекрасные, удивительные качества. Вот матушка, которая, ты увидишь, прекрасная и умная женщина, — она знает Любовь Сергеевну уже несколько лет и не может, и не хочет понять ее. Я даже вчера... я скажу тебе, отчего я был не в духе, когда ты у меня спрашивал. Третьего дня Любовь Сергеевна желала, чтоб я съездил с ней к Ивану Яковлевичу, — ты слышал, верно, про Ивана Яковлевича, который будто бы сумасшедший, а действительно замечательный человек. Любовь Сергеевна чрезвычайно религиозна, надо тебе сказать, и понимает совершенно Ивана Яковлевича. Она часто ездит к нему, беседует с ним и дает ему для бедных деньги, которые сама вырабатывает. Она удивительная женщина, ты увидишь. Ну, и я ездил с ней к Ивану Яковлевичу, и очень благодарен ей за то, что видел этого замечательного человека. А матушка никак не хочет понять этого, видит в этом суеверие. И вчера у меня с матушкой в первый раз в жизни был спор, и довольно горячий, — заключил он, сделав судорожное движение шеей, как будто в воспоминание о чувстве, которое он испытывал при этом споре. — Ну, и как же ты думаешь? то есть как, когда ты воображаешь, что́ выйдет... или вы с нею говорите о том, что́ будет и чем кончится ваша любовь или дружба? — спросил я, желая отвлечь его от неприятного воспоминания.
“Do you mean, do I intend to marry her eventually?” he inquired, in his turn, with a renewed blush, but turning himself round and looking me boldly in the face.
— Ты спрашиваешь, думаю ли я жениться на ней? — спросил он меня, снова краснея, но смело, повернувшись, глядя мне в лицо.
“Yes, certainly,” I replied as I settled myself down. “We are both of us grown-up, as well as friends, so we may as well discuss our future life as we drive along. No one could very well overlook or overhear us now.”
«Что ж в самом деле, подумал я, успокоивая себя, это ничего, мы большие, два друга, едем в фаэтоне и рассуждаем о нашей будущей жизни. Всякому даже приятно бы было теперь со стороны послушать и посмотреть на нас».
“Why should I NOT marry her?” he went on in response to my reassuring reply. “It is my aim--as it should be the aim of every honourable man--to be as good and as happy as possible; and with her, if she should still be willing when I have become more independent, I should be happier and better than with the greatest beauty in the world.”
— Отчего ж нет? — продолжал он после моего утвердительного ответа: — ведь моя цель, как и всякого благоразумного человека, — быть счастливым и хорошим, сколько возможно; и с ней, ежели только она захочет этого, когда я буду совершенно независим, я с ней буду и счастливее, и лучше, чем с первой красавицей в мире.
Absorbed in such conversation, we hardly noticed that we were approaching Kuntsevo, or that the sky was becoming overcast and beginning to threaten rain. On the right, the sun was slowly sinking behind the ancient trees of the Kuntsevo park--one half of its brilliant disc obscured with grey, subluminous cloud, and the other half sending forth spokes of flaming light which threw the old trees into striking relief as they stood there with their dense crowns of green showing against a blue patch of sky. The light and shimmer of that patch contrasted sharply with the heavy pink cloud which lay massed above a young birch-tree visible on the horizon before us, while, a little further to the right, the parti-coloured roofs of the Kuntsevo mansion could be seen projecting above a belt of trees and undergrowth--one side of them reflecting the glittering rays of the sun, and the other side harmonising with the more louring portion of the heavens. Below us, and to the left, showed the still blue of a pond where it lay surrounded with pale-green laburnums--its dull, concave-looking depths repeating the trees in more sombre shades of colour over the surface of a hillock. Beyond the water spread the black expanse of a ploughed field, with the straight line of a dark-green ridge by which it was bisected running far into the distance, and there joining the leaden, threatening horizon. On either side of the soft road along which the phaeton was pursuing the even tenour of its way, bright-green, tangled, juicy belts of rye were sprouting here and there into stalk. Not a motion was perceptible in the air, only a sweet freshness, and everything looked extraordinarily clear and bright. Near the road I could see a little brown path winding its way among the dark-green, quarter-grown stems of rye, and somehow that path reminded me vividly of our village, and somehow (through some connection of thought) the idea of that village reminded me vividly of Sonetchka, and so of the fact that I was in love with her.
В таких разговорах мы и не заметили, как подъезжали к Кунцеву, — не заметили и того, что небо заволокло, и собирался дождик. Солнце уже стояло невысоко, направо, над старыми деревьями кунцевского сада, и половина блестящего красного круга была закрыта серой, слабо-просвечивающей тучей; из другой половины брызгами вырывались раздробленные огненные лучи и поразительно ярко освещали старые деревья сада, неподвижно блестевшие своими зелеными густыми макушками еще на ясном, освещенном месте лазури неба. Блеск и свет этого края неба был резко противоположен лиловой тяжелой туче, которая залегла перед нами над молодым березником, видневшимся на горизонте. Немного правее виднелись уже из-за кустов и дерев разноцветные крыши дачных домиков, из которых некоторые отражали на себе блестящие лучи солнца, некоторые принимали на себя унылый характер другой стороны неба. Налево внизу синел неподвижный пруд, окруженный бледно-зелеными ракитами, которые темно отражались на его матовой, как бы выпуклой поверхности. За прудом, по полугорью, расстилалось паровое чернеющее поле, и прямая линия ярко-зеленой межи, пересекавшей его, уходила вдаль и упиралась в свинцовый грозовый горизонт. С обеих сторон мягкой дороги, по которой мерно покачивался фаэтон, резко зеленела сочная уклочившаяся рожь, уж кое-где начинавшая выбивать в трубку. В воздухе было совершенно тихо и пахло свежестью; зелень деревьев, листьев и ржи была неподвижна и необыкновенно чиста и ярка. Казалось, каждый лист, каждая травка жили своей отдельной, полной и счастливой жизнью. Около дороги я заметил черноватую тропинку, которая вилась между темнозеленой, уже больше чем на четверть поднявшейся рожью, и эта тропинка почему-то мне чрезвычайно живо напомнила деревню и вследствие воспоминания о деревне, по какой-то странной связи мыслей, чрезвычайно живо напомнила мне Сонечку и то, что я влюблен в нее.
Notwithstanding my fondness for Dimitri and the pleasure which his frankness had afforded me, I now felt as though I desired to hear no more about his feelings and intentions with regard to Lubov Sergievna, but to talk unstintedly about my own love for Sonetchka, who seemed to me an object of affection of a far higher order. Yet for some reason or another I could not make up my mind to tell him straight out how splendid it would seem when I had married Sonetchka and we were living in the country--of how we should have little children who would crawl about the floor and call me Papa, and of how delighted I should be when he, Dimitri, brought his wife, Lubov Sergievna, to see us, wearing an expensive gown. Accordingly, instead of saying all that, I pointed to the setting sun, and merely remarked: “Look, Dimitri! How splendid!” To this, however, Dimitri made no reply, since he was evidently dissatisfied at my answering his confession (which it had cost him much to make) by directing his attention to natural objects (to which he was, in general, indifferent). Upon him Nature had an effect altogether different to what she had upon myself, for she affected him rather by her industry than by her beauty--he loved her rather with his intellect than with his senses.
Несмотря на всю дружбу мою к Дмитрию и на удовольствие, которое доставляла мне его откровенность, мне не хотелось более ничего знать о его чувствах и намерениях в отношении Любовь Сергеевны, а непременно хотелось сообщить про свою любовь к Сонечке, которая мне казалась любовью гораздо высшего разбора. Но я почему-то не решился сказать ему прямо свои предположения о том, как будет хорошо, когда я, женившись на Сонечке, буду жить в деревне, как у меня будут маленькие дети, которые, ползая по полу, будут называть меня папой, и как я обрадуюсь, когда он с своей женой, Любовью Сергеевной, приедет ко мне в дорожном платье.... а сказал, вместо всего этого, указывая на заходящее солнце: «Дмитрий, посмотри, какая прелесть!» Дмитрий ничего не сказал мне, видимо недовольный тем, что на его признание, которое, вероятно, стоило ему труда, я отвечал, обращая его внимание на природу, к которой он вообще был хладнокровен. Природа действовала на него совсем иначе, чем на меня: она действовала на него не столько красотой, сколько занимательностью; он любил ее более умом, чем чувством.
“I am absolutely happy,” I went on, without noticing that he was altogether taken up with his own thoughts and oblivious of anything that I might be saying. “You will remember how told you about a girl with whom I used to be in love when was a little boy? Well, I saw her again only this morning, and am now infatuated with her.” Then I told him--despite his continued expression of indifference--about my love, and about all my plans for my future connubial happiness. Strangely enough, no sooner had I related in detail the whole strength of my feelings than I instantly became conscious of its diminution.
— Я очень счастлив, — сказал я ему вслед за этим, не обращая внимания на то, что он, видимо, был занят своими мыслями и совершенно равнодушен к тому, что я мог сказать ему: — я ведь тебе говорил, помнишь, про одну барышню, в которую я был влюблен, бывши ребенком; я видел ее нынче, — продолжал я с увлечением: — и теперь я решительно влюблен в нее... И я рассказал ему, несмотря на продолжавшееся на лице его выражение равнодушия, про свою любовь и про все планы о будущем супружеском счастии. И странно, что как только я рассказал подробно про всю силу своего чувства, так в то же мгновение я почувствовал, как чувство это стало уменьшаться.
The rain overtook us just as we were turning into the avenue of birch-trees which led to the house, but it did not really wet us. I only knew that it was raining by the fact that I felt a drop fall, first on my nose, and then on my hand, and heard something begin to patter upon the young, viscous leaves of the birch-trees as, drooping their curly branches overhead, they seemed to imbibe the pure, shining drops with an avidity which filled the whole avenue with scent. We descended from the carriage, so as to reach the house the quicker through the garden, but found ourselves confronted at the entrance-door by four ladies, two of whom were knitting, one reading a book, and the fourth walking to and fro with a little dog. Thereupon, Dimitri began to present me to his mother, sister, and aunt, as well as to Lubov Sergievna. For a moment they remained where they were, but almost instantly the rain became heavier.
Дождик захватил нас, когда уже мы повернули в березовую аллею, ведущую к даче. Но он не замочил нас. Я знал, что шел дождик, только потому, что несколько капель упало мне на нос и на руку, и что что-то зашлепало по молодым клейким листьям берез, которые, неподвижно повесив свои кудрявые ветви, казалось, с наслаждением, выражающимся тем сильным запахом, которым они наполняли аллею, принимали на себя эти чистые, прозрачные капли. Мы вышли из коляски, чтоб поскорее до дома пробежать садом. Но у самого входа в дом столкнулись с четырьмя дамами, из которых две с работами, одна с книгой, а другая с собачкой скорыми шагами шли с другой стороны. Дмитрий тут же представил меня своей матери, сестре, тетке и Любовь Сергеевне. На секунду они остановились, но дождик начинал накрапывать чаще и чаще.
“Let us go into the verandah; you can present him to us there,” said the lady whom I took to be Dimitri’s mother, and we all of us ascended the entrance-steps.
— Пойдемте на галлерею, там ты его еще раз представишь, — сказала та, которую я принял за мать Дмитрия, и мы вместе с дамами взошли на лестницу.