WHEN I returned to the verandah, I found that they were not talking of me at all, as I had anticipated. On the contrary, Varenika had laid aside the book, and was engaged in a heated dispute with Dimitri, who, for his part, was walking up and down the verandah, and frowningly adjusting his neck in his collar as he did so. The subject of the quarrel seemed to be Ivan Yakovlevitch and superstition, but it was too animated a difference for its underlying cause not to be something which concerned the family much more nearly. Although the Princess and Lubov Sergievna were sitting by in silence, they were following every word, and evidently tempted at times to take part in the dispute; yet always, just when they were about to speak, they checked themselves, and left the field clear for the two principles, Dimitri and Varenika. On my entry, the latter glanced at me with such an indifferent air that I could see she was wholly absorbed in the quarrel and did not care whether she spoke in my presence or not. The Princess too looked the same, and was clearly on Varenika’s side, while Dimitri began, if anything, to raise his voice still more when I appeared, and Lubov Sergievna, for her part, observed to no one in particular: “Old people are quite right when they say, ‘Si jeunesse savait, si vieillesse pouvait.’”
Когда я вернулся на галлерею, там вовсе не говорили обо мне, как я предполагал; но Варенька не читала, а, отложив в сторону книгу, с жаром спорила с Дмитрием, который, расхаживая взад и вперед, поправлял шеей галстук и зажмуривался. Предмет споров был будто бы Иван Яковлевич и суеверие; но спор был слишком горяч для того, чтобы подразумеваемый смысл его не был другой, более близкий всему семейству. Княгиня и Любовь Сергеевна сидели молча, вслушиваясь в каждое слово, видимо желая иногда принять участие в споре, но удерживаясь и предоставляя говорить за себя, одна — Вареньке, другая — Дмитрию. Когда я вошел, Варенька взглянула на меня с выражением такого равнодушия, что видно было, спор сильно занимал ее, и ей было всё равно, буду ли я или не буду слышать то, что она говорила. Такое же выражение имел взгляд княгини, которая, видимо, была на стороне Вареньки. Но Дмитрий еще горячее стал спорить при мне, а Любовь Сергеевна как будто очень испугалась моего прихода и сказала, не обращаясь ни к кому в особенности: «Правду говорят старые люди — si jeunesse savait, si vieillesse pouvait».49
Nevertheless this quotation did not check the dispute, though it somehow gave me the impression that the side represented by the speaker and her friend was in the wrong. Although it was a little awkward for me to be present at a petty family difference, the fact that the true relations of the family revealed themselves during its progress, and that my presence did nothing to hinder that revelation, afforded me considerable gratification.
Но это изречение не прекратило спора, а только навело меня на мысль, что сторона Любовь Сергеевны и моего друга была неправая сторона. Хотя мне было несколько совестно присутствовать при маленьком семейном раздоре, однако и было приятно видеть настоящие отношения этого семейства, выказывавшиеся вследствие спора, и чувствовать, что мое присутствие не мешало им выказываться.
How often it happens that for years one sees a family cover themselves over with a conventional cloak of decorum, and preserve the real relations of its members a secret from every eye! How often, too, have I remarked that, the more impenetrable (and therefore the more decorous) is the cloak, the harsher are the relations which it conceals! Yet, once let some unexpected question--often a most trivial one (the colour of a woman’s hair, a visit, a man’s horses, and so forth)--arise in that family circle, and without any visible cause there will also arise an ever-growing difference, until in time the cloak of decorum becomes unequal to confining the quarrel within due bounds, and, to the dismay of the disputants and the astonishment of the auditors, the real and ill-adjusted relations of the family are laid bare, and the cloak, now useless for concealment, is bandied from hand to hand among the contending factions until it serves only to remind one of the years during which it successfully deceived one’s perceptions. Sometimes to strike one’s head violently against a ceiling hurts one less than just to graze some spot which has been hurt and bruised before: and in almost every family there exists some such raw and tender spot. In the Nechludoff family that spot was Dimitri’s extraordinary affection for Lubov Sergievna, which aroused in the mother and sister, if not a jealous feeling, at all events a sense of hurt family pride. This was the grave significance which underlay, for all those present, the seeming dispute about Ivan Yakovlevitch and superstition.
Как часто бывает, что вы годà видите семейство под одной и той же ложной завесой приличия, и истинные отношения его членов остаются для вас тайной (я даже замечал, что чем непроницаемее и потому красивее эта завеса, тем грубее бывают истинные, скрытые от вас отношения)! Но случится раз, совершенно неожиданно поднимется в кругу этого семейства какой-нибудь, иногда кажущийся незначущим, вопрос о какой-нибудь блонде или визите на мужниных лошадях, — и без всякой видимой причины, спор становится ожесточеннее и ожесточеннее, под завесой уже становится тесно для разбирательства дела, и вдруг, к ужасу самих спорящих и к удивлению присутствующих, все истинные, грубые отношения вылезают наружу, завеса, уже ничего не прикрывая, праздно болтается между воюющими сторонами и только напоминает вам о том, как долго вы были ею обмануты. Часто не так больно со всего розмаху удариться головой о притолоку, как чуть-чуть, легонько дотронуться до наболевшего, натруженного места. И такое натруженное, больное место бывает почти в каждом семействе. В семействе Нехлюдовых такое натруженное место была странная любовь Дмитрия к Любовь Сергеевне, возбуждавшая в сестре и матери, если не чувство зависти, то оскорбленное родственное чувство. Поэтому-то и спор об Иване Яковлевиче и суеверии имел для всех них такое серьезное значение.
“In anything that other people deride and despise you invariably profess to see something extraordinarily good!” Varenika was saying in her clear voice, as she articulated each syllable with careful precision.
— Ты всегда стараешься видеть в том, над чем другие смеются и что все презирают, — говорила Варенька своим звучным голосом и отчетливо выговаривая каждую букву: — ты именно во всем этом стараешься находить что-нибудь необыкновенно хорошее.
“Indeed?” retorted Dimitri with an impatient toss of his head. “Now, in the first place, only a most unthinking person could ever speak of DESPISING such a remarkable man as Ivan Yakovlevitch, while, in the second place, it is YOU who invariably profess to see nothing good in what confronts you.”
— Во-первых, только самый легкомысленный человек может говорить о презрении к такому замечательному человеку, как Иван Яковлевич, — отвечал Дмитрий, судорожно подергивая головою в противную сторону от сестры, а во-вторых, напротив, ты стараешься нарочно не видать хорошего которое у тебя стоит перед глазами.
Meanwhile Sophia Ivanovna kept looking anxiously at us as she turned first to her nephew, and then to her niece, and then to myself. Twice she opened her mouth as though to say what was in her mind and drew a deep sigh.
Вернувшись к нам, Софья Ивановна несколько раз испуганно посмотрела то на племянника, то на племянницу, то на меня и раза два, как будто сказав что-то мысленно, открыв рот, тяжело вздохнула.
“Varia, PLEASE go on reading,” she said at length, at the same time handing her niece the book, and patting her hand kindly. “I wish to know whether he ever found HER again” (as a matter of fact, the novel in question contained not a word about any one finding any one else). “And, Mitia dear,” she added to her nephew, despite the glum looks which he was throwing at her for having interrupted the logical thread of his deductions, “you had better let me poultice your cheek, or your teeth will begin to ache again.” After that the reading was resumed. Yet the quarrel had in no way dispelled the calm atmosphere of family and intellectual harmony which enveloped this circle of ladies.
— Варя, пожалуйста, читай поскорее, — сказала она, подавая ей книгу и ласково потрепав ее по руке, — я непременно хочу знать, нашел ли он ее опять. (Кажется, что в романе и речи не было о том, чтобы кто-нибудь находил кого-нибудь.) — А ты, Митя, лучше бы завязал щеку, мой дружок, а то свежо, и опять у тебя разболятся зубы, — сказала она племяннику, несмотря на недовольный взгляд, который он бросил на нее, должно быть, за то, что она прервала логическую нить его доводов. Чтение продолжалось. Эта маленькая ссора нисколько не расстроила того семейного спокойствия и разумного согласия, которым дышал этот женский кружок.
Clearly deriving its inspiration and character from the Princess Maria Ivanovna, it was a circle which, for me, had a wholly novel and attractive character of logicalness mingled with simplicity and refinement. That character I could discern in the daintiness, good taste, and solidity of everything about me, whether the handbell, the binding of the book, the settee, or the table. Likewise, I divined it in the upright, well-corseted pose of the Princess, in her pendant curls of grey hair, in the manner in which she had, at our first introduction, called me plain “Nicolas” and “he,” in the occupations of the ladies (the reading and the sewing of garments), and in the unusual whiteness of their hands. Those hands, en passant, showed a family feature common to all--namely, the feature that the flesh of the palm on the outer side was rosy in colour, and divided by a sharp, straight line from the pure whiteness of the upper portion of the hand. Still more was the character of this feminine circle expressed in the manner in which the three ladies spoke Russian and French--spoke them, that is to say, with perfect articulation of syllables and pedantic accuracy of substantives and prepositions. All this, and more especially the fact that the ladies treated me as simply and as seriously as a real grown-up--telling me their opinions, and listening to my own (a thing to which I was so little accustomed that, for all my glittering buttons and blue facings, I was in constant fear of being told: “Surely you do not think that we are talking SERIOUSLY to you? Go away and learn something”)--all this, I say, caused me to feel an entire absence of restraint in this society. I ventured at times to rise, to move about, and to talk boldly to each of the ladies except Varenika (whom I always felt it was unbecoming, or even forbidden, for me to address unless she first spoke to me).
Этот кружок, которому направление и характер, видимо, давала княгиня Марья Ивановна, имел для меня совершенно новый и привлекательный характер какой-то логичности и вместе с тем простоты и изящества. Этот характер выражался для меня и в красоте, чистоте и прочности вещей — колокольчика, переплета книги, кресла, стола, — и в прямой, поддержанной корсетом, позе княгини, и в выставленных на показ буклях седых волос, и в манере называть меня при первом свидании просто Nicolas и он, в их занятиях, в чтении и в шитье платья, и в необыкновенной белизне дамских рук. (У них у всех была в руке общая семейная черта, состоящая в том, что мякоть ладони с внешней стороны была алого цвета и отделялась резкой, прямой чертой от необыкновенной белизны верхней части руки.) Но более всего этот характер выражался в их манере, всех трех, отлично говорить по-русски и по-французски, отчетливо выговаривая каждую букву, с педантической точностью доканчивая каждое слово и предложение. Всё это, и особенна то, что в этом обществе со мной обращались просто и серьезно, как с большим, говорили мне свои, слушали мои мнения, — к этому я так мало привык, что, несмотря на блестящие пуговицы и голубые обшлага, я всё боялся, что вдруг мне скажут: «неужели вы думаете, что с вами серьезно разговаривают? ступайте-ка учиться», — всё это делало то, что в этом обществе я не чувствовал ни малейшей застенчивости. Я вставал, пересаживался с места на место и смело говорил со всеми, исключая Вареньки, с которой мне казалось еще неприлично, почему-то запрещено было говорить для первого разу.
As I listened to her clear, pleasant voice reading aloud, I kept glancing from her to the path of the flower-garden, where the rain-spots were making small dark circles in the sand, and thence to the lime-trees, upon the leaves of which the rain was pattering down in large detached drops shed from the pale, shimmering edge of the livid blue cloud which hung suspended over us. Then I would glance at her again, and then at the last purple rays of the setting sun where they were throwing the dense clusters of old, rain-washed birches into brilliant relief. Yet again my eyes would return to Varenika, and, each time that they did so, it struck me afresh that she was not nearly so plain as at first I had thought her.
Во время чтения, слушая ее приятный, звучный голос, я, поглядывая то на нее, то на песчаную дорожку цветника, на которой образовывались круглые темнеющие пятна дождя и на липы, по листьям которых продолжали шлепать редкие капли дождя из бледного, просвечивающего синевой края тучи, которым захватило нас, то снова на нее, то на последние багряные лучи заходившего солнца, освещающего мокрые от дождя, густые старые березы, и снова на Вареньку, — я подумал, что она вовсе не дурна, как мне показалась сначала.
“How I wish that I wasn’t in love already!” I reflected, “or that Sonetchka was Varenika! How nice it would be if suddenly I could become a member of this family, and have the three ladies for my mother, aunt, and wife respectively!” All the time that these thoughts kept passing through my head I kept attentively regarding Varenika as she read, until somehow I felt as though I were magnetising her, and that presently she must look at me. Sure enough, at length she raised her head, threw me a glance, and, meeting my eyes, turned away.
«А жалко, что я уже влюблен, подумал я: — и что Варенька не Сонечка; как бы хорошо было вдруг сделаться членом этого семейства: вдруг бы у меня сделалась и мать, и тетка, и жена». В то же самое время, как я думал это, я пристально глядел на читавшую Вареньку и думал, что я ее магнетизирую, и что она должна взглянуть на меня. Варенька подняла голову от книги, взглянула на меня и. встретившись с моими глазами, отвернулась.
“The rain does not seem to stop,” she remarked.
— Однако дождик не перестает, — сказала она.
Suddenly a new feeling came over me. I began to feel as though everything now happening to me was a repetition of some similar occurrence before--as though on some previous occasion a shower of rain had begun to fall, and the sun had set behind birch-trees, and I had been looking at her, and she had been reading aloud, and I had magnetised her, and she had looked up at me. Yes, all this I seemed to recall as though it had happened once before.
И вдруг я испытал странное чувство: мне вспомнилось, что именно всё, что было теперь со мною, — повторение того, что было уже со мною один раз: что и тогда точно так же шел маленький дождик, и заходило солнце за березами, и я смотрел на нее, и она читала, и я магнетизировал ее, и она оглянулась, и даже я вспомнил, что это еще раз прежде было.
“Surely she is not--SHE?” was my thought. “Surely IT is not beginning?” However, I soon decided that Varenika was not the “SHE” referred to, and that “it” was not “beginning.” “In the first place,” I said to myself, “Varenika is not at all BEAUTIFUL. She is just an ordinary girl whose acquaintance I have made in the ordinary way, whereas the she whom I shall meet somewhere and some day and in some not ordinary way will be anything but ordinary. This family pleases me so much only because hitherto I have never seen anybody. Such things will always be happening in the future, and I shall see many more such families during my life.”
«Неужели она.... она?» подумал я.— «Неужели начинается?» Но я скоро решил, что она не она, и что еще не начинается. «Во-первых, она нехороша, подумал я: — да и она просто барышня, и с ней я познакомился самым обыкновенным манером, а та будет необыкновенная, с той я встречусь где-нибудь в необыкновенном месте ; и потом мне так нравится это семейство только потому, что еще я не видел ничего, рассудил я, а такие, верно, всегда бывают, и их еще очень много я встречу в жизни».