OF the girls Woloda took the strange view that, although he wished that they should have enough to eat, should sleep well, be well dressed, and avoid making such mistakes in French as would shame him before strangers, he would never admit that they could think or feel like human beings, still less that they could converse with him sensibly about anything. Whenever they addressed to him a serious question (a thing, by the way, which he always tried to avoid), such as asking his opinion on a novel or inquiring about his doings at the University, he invariably pulled a grimace, and either turned away without speaking or answered with some nonsensical French phrase--“Comme c’est tres jolie!” or the like. Or again, feigning to look serious and stolidly wise, he would say something absolutely meaningless and bearing no relation whatever to the question asked him, or else suddenly exclaim, with a look of pretended unconsciousness, the word bulku or poyechali or kapustu, [Respectively, “roll of butter,” “away,” and “cabbage.”] or something of the kind; and when, afterwards, I happened to repeat these words to him as having been told me by Lubotshka or Katenka, he would always remark:
Володя имел такой странный взгляд на девочек, что его могло занимать: сыты ли они, выспались ли, прилично ли одеты, не делают ли ошибок по-французски, за которые бы ему было стыдно перед посторонними, — но он не допускал мысли, чтобы они могли думать или чувствовать что-нибудь человеческое, и еще меньше допускал возможность рассуждать с ними о чем-нибудь. Когда им случалось обращаться к нему с каким-нибудь серьезным вопросом (чего они, впрочем, уже старались избегать), если они спрашивали его мнения про какой-нибудь роман или про его занятия в университете, он делал им гримасу и молча уходил, или отвечал какой-нибудь исковерканной французской фразой: ком си три жоли и т. п., или, сделав серьезное, умышленно глупое лицо, говорил какое-нибудь слово, не имеющее никакого смысла и отношения с вопросом, произносил, вдруг сделав мутные глаза, слова: булку или поехали, или капусту, или что-нибудь в этом роде. Когда случалось, что я повторял ему слова, сказанные мне Любочкой или Катенькой, он всегда говорил мне:
“Hm! So you actually care about talking to them? I can see you are a duffer still”--and one needed to see and near him to appreciate the profound, immutable contempt which echoed in this remark. He had been grown-up now two years, and was in love with every good-looking woman that he met; yet, despite the fact that he came in daily contact with Katenka (who during those two years had been wearing long dresses, and was growing prettier every day), the possibility of his falling in love with her never seemed to enter his head. Whether this proceeded from the fact that the prosaic recollections of childhood were still too fresh in his memory, or whether from the aversion which very young people feel for everything domestic, or whether from the common human weakness which, at a first encounter with anything fair and pretty, leads a man to say to himself, “Ah! I shall meet much more of the same kind during my life,” but at all events Woloda had never yet looked upon Katenka with a man’s eyes.
— Гм! Так ты еще рассуждаешь с ними? Нет, ты, я вижу, еще плох. И надо было слышать и видеть его в это время, чтобы оценить то глубокое, неизменное презрение, которое выражалось в этой фразе. Володя уже два года был большой, влюблялся беспрестанно во всех хорошеньких женщин, которых встречал; но, несмотря на то, что каждый день виделся с Катенькой, которая тоже уже два года, как носила длинное платье и с каждым днем хорошела, ему и в голову не приходила мысль о возможности влюбиться в нее. Происходило ли это от того, что прозаические воспоминания детства — линейка, простыня, капризничанье, были еще слишком свежи в памяти, или от отвращения, которое имеют очень молодые люди ко всему домашнему, или от общей людской слабости, встречая на первом пути хорошее и прекрасное, обходить его, говоря себе: «Э! еще такого я много встречу в жизни», — но только Володя еще до сих пор не смотрел на Катеньку, как на женщину.
All that summer Woloda appeared to find things very wearisome--a fact which arose out of that contempt for us all which, as I have said, he made no effort to conceal. His expression of face seemed to be constantly saying, “Phew! how it bores me to have no one to speak to!” The first thing in the morning he would go out shooting, or sit reading a book in his room, and not dress until luncheon time. Indeed, if Papa was not at home, he would take his book into that meal, and go on reading it without addressing so much as a single word to any one of us, who felt, somehow, guilty in his presence. In the evening, too, he would stretch himself on a settee in the drawing-room, and either go to sleep, propped on his elbow, or tell us farcical stories--sometimes stories so improper as to make Mimi grow angry and blush, and ourselves die with laughter. At other times he would not condescend to address a single serious word to any member of the family except Papa or (occasionally) myself. Involuntarily I offended against his view of girls, seeing that I was not so afraid of seeming affectionate as he, and, moreover, had not such a profound and confirmed contempt for young women. Yet several times that summer, when driven by lack of amusement to try and engage Lubotshka and Katenka in conversation, I always encountered in them such an absence of any capacity for logical thinking, and such an ignorance of the simplest, most ordinary matters (as, for instance, the nature of money, the subjects studied at universities, the effect of war, and so forth), as well as such indifference to my explanations of such matters, that these attempts of mine only ended in confirming my unfavourable opinion of feminine ability.
Володя всё это лето, видимо, очень скучал; скука его происходила от презрения к нам, которое, как я говорил, он и не старался скрывать. Постоянное выражение его лица говорило: «фу! скука какая, и поговорить не с кем!» Бывало, с утра он или один уйдет с ружьем на охоту, или в своей комнате, не одеваясь до обеда, читает книгу. Ежели папа не было дома, он даже к обеду приходил с книгой, продолжая читать ее и не разговаривая ни с кем из нас, отчего мы все чувствовали себя перед ним как будто виноватыми. Вечером тоже он ложился с ногами на диван в гостиной, спал, облокотившись на руку, или врал с серьезнейшим лицом страшную бессмыслицу, иногда и не совсем приличную, от которой Мими злилась и краснела пятнами, а мы помирали со смеху; но никогда ни с кем из нашего семейства, кроме с папа и изредка со мною, он не удостоивал говорить серьезно. Я совершенно невольно в взгляде на девочек подражал брату, несмотря на то, что не боялся нежностей так, как он, и презрение мое к девочкам еще далеко не было так твердо и глубоко. Я даже в это лето пробовал несколько раз от скуки сблизиться и беседовать с Любочкой и Катенькой, но всякий раз встречал в них такое отсутствие способности логического мышления и такое незнание самых простых, обыкновенных вещей, как, например, что такое деньги, чему учатся в университете, что такое война и т. п., и такое равнодушие к объяснению всех этих вещей, что эти попытки только больше подтверждали мое о них невыгодное мнение.
I remember one evening when Lubotshka kept repeating some unbearably tedious passage on the piano about a hundred times in succession, while Woloda, who was dozing on a settee in the drawing-room, kept addressing no one in particular as he muttered, “Lord! how she murders it! WHAT a musician! WHAT a Beethoven!” (he always pronounced the composer’s name with especial irony). “Wrong again! Now--a second time! That’s it!” and so on. Meanwhile Katenka and I were sitting by the tea-table, and somehow she began to talk about her favourite subject--love. I was in the right frame of mind to philosophise, and began by loftily defining love as the wish to acquire in another what one does not possess in oneself. To this Katenka retorted that, on the contrary, love is not love at all if a girl desires to marry a man for his money alone, but that, in her opinion, riches were a vain thing, and true love only the affection which can stand the test of separation (this I took to be a hint concerning her love for Dubkoff). At this point Woloda, who must have been listening all the time, raised himself on his elbow, and cried out some rubbish or another; and I felt that he was right.
Помню, раз вечером Любочка в сотый раз твердила на фортепьяно какой-то невыносимо надоевший пассаж, Володя лежал в гостиной, дремля на диване, и изредка, с некоторой злобной иронией, не обращаясь ни к кому в особенности, бормотал: «ай да валяет.... музыкантша.... Битховен!... (это имя он произносил с особенной иронией), лихо... ну еще раз... вот так» и т. п. — Катенька и я оставались за чайным столом, и, не помню, как Катенька навела разговор о своем любимом предмете — любви. Я был в расположении духа пофилософствовать и начал свысока определять любовь желанием приобрести в другом то, чего сам не имеешь, и т. д. Но Катенька отвечала мне, что, напротив, это уже не любовь, коли девушка думает выйти замуж за богача, и что, по ее мнению, состояние самая пустая вещь, а что истинная любовь только та, которая может выдержать разлуку (это, я понял, она намекала на свою любовь к Дубкову). Володя, который верно слышал наш разговор, вдруг приподнялся на локте и вопросительно прокричал: Катенька! Русских? — Вечно вздор! — сказала Катенька. — В перешницу? — продолжал Володя, ударяя на каждую гласную. И я не мог не подумать, что Володя был совершенно прав.
Apart from the general faculties (more or less developed in different persons) of intellect, sensibility, and artistic feeling, there also exists (more or less developed in different circles of society, and especially in families) a private or individual faculty which I may call APPREHENSION. The essence of this faculty lies in sympathetic appreciation of proportion, and in identical understanding of things. Two individuals who possess this faculty and belong to the same social circle or the same family apprehend an expression of feeling precisely to the same point, namely, the point beyond which such expression becomes mere phrasing. Thus they apprehend precisely where commendation ends and irony begins, where attraction ends and pretence begins, in a manner which would be impossible for persons possessed of a different order of apprehension. Persons possessed of identical apprehension view objects in an identically ludicrous, beautiful, or repellent light; and in order to facilitate such identical apprehension between members of the same social circle or family, they usually establish a language, turns of speech, or terms to define such shades of apprehension as exist for them alone. In our particular family such apprehension was common to Papa, Woloda, and myself, and was developed to the highest pitch, Dubkoff also approximated to our coterie in apprehension, but Dimitri, though infinitely more intellectual than Dubkoff, was grosser in this respect. With no one, however, did I bring this faculty to such a point as with Woloda, who had grown up with me under identical conditions. Papa stood a long way from us, and much that was to us as clear as “two and two make four” was to him incomprehensible. For instance, I and Woloda managed to establish between ourselves the following terms, with meanings to correspond. Izium [Raisins.] meant a desire to boast of one’s money; shishka [Bump or swelling.] (on pronouncing which one had to join one’s fingers together, and to put a particular emphasis upon the two sh’s in the word) meant anything fresh, healthy, and comely, but not elegant; a substantive used in the plural meant an undue partiality for the object which it denoted; and so forth, and so forth. At the same time, the meaning depended considerably upon the expression of the face and the context of the conversation; so that, no matter what new expression one of us might invent to define a shade of feeling the other could immediately understand it by a hint alone. The girls did not share this faculty of apprehension, and herein lay the chief cause of our moral estrangement, and of the contempt which we felt for them.
Отдельно от общих, более или менее развитых в лицах способностей ума, чувствительности, художнического чувства, существует частная, более или менее развитая в различных кружках общества и особенно в семействах, способность, которую я назову пониманием. Сущность этой способности состоит в условленном чувстве меры и в условленном одностороннем взгляде на предметы. Два человека одного кружка или одного семейства, имеющие эту способность, всегда до одной и той же точки допускают выражение чувства, далее которой они оба вместе уже видят фразу; в одну и ту же минуту они видят, где кончается похвала, и начинается ирония, где кончается увлечение, и начинается притворство, — что для людей с другим пониманием может казаться совершенно иначе. Для людей с одним пониманием каждый предмет одинаково для обоих бросается в глаза преимущественно своей смешной или красивой, или грязной стороной. Для облегчения этого одинакового понимания между людьми одного кружка или семейства устанавливается свой язык, свои обороты речи, даже — слова, определяющие те оттенки понятий, которые для других не существуют. В нашем семействе, между папа и нами, братьями, понимание это было развито в высшей степени. Дубков тоже как-то хорошо пришелся к нашему кружку и понимал, но Дмитрий, несмотря на то, что был гораздо умнее его, был туп на это. Но ни с кем, как с Володей, с которым мы развивались в одинаковых условиях, не довели мы этой способности до такой тонкости. Уже и папа давно отстал от нас, и многое, что для нас было так же ясно, как дважды два, было ему непонятно. Например, у нас с Володей установились, Бог знает как, следующие слова с соответствующими понятиями: изюм означало тщеславное желание показать, что у меня есть деньги, шишка (при чем надо было соединить пальцы и сделать особенное ударение на оба ш) означало что-то свежее, здоровое, изящное, но не щегольское; существительное, употребленное во множественном числе, означало несправедливое пристрастие к этому предмету и т. д., и т. д. Но, впрочем, значение зависело больше от выражения лица, от общего смысла разговора, так что, какое бы новое выражение для нового оттенка ни придумал один из нас, другой по одному намеку уже понимал его точно так же. Девочки не имели нашего понимания, и это-то было главною причиною нашего морального разъединения и презрения, которое мы к ним чувствовали.
It may be that they too had their “apprehension,” but it so little ran with ours that, where we already perceived the “phrasing,” they still saw only the feeling--our irony was for them truth, and so on. At that time I had not yet learnt to understand that they were in no way to blame for this, and that absence of such apprehension in no way prevented them from being good and clever girls. Accordingly I looked down upon them. Moreover, having once lit upon my precious idea of “frankness,” and being bent upon applying it to the full in myself, I thought the quiet, confiding nature of Lubotshka guilty of secretiveness and dissimulation simply because she saw no necessity for digging up and examining all her thoughts and instincts. For instance, the fact that she always signed the sign of the cross over Papa before going to bed, that she and Katenka invariably wept in church when attending requiem masses for Mamma, and that Katenka sighed and rolled her eyes about when playing the piano--all these things seemed to me sheer make-believe, and I asked myself: “At what period did they learn to pretend like grown-up people, and how can they bring themselves to do it?”
Может быть, у них было свое понимание, но оно до того не сходилось с нашим, что там, где мы уже видели фразу, они видели чувство, наша ирония была для них правдой и т. д. Но тогда я не понимал того, что они невиноваты в этом отношении, и что это отсутствие понимания не мешает им быть и хорошенькими, и умными девочками, а я презирал их. Притом, раз напав на мысль об откровенности, доведя приложение этой мысли до крайности в себе, я обвинял в скрытности и притворстве спокойную, доверчивую натуру Любочки, не видевшей никакой необходимости в выкапывании и рассматривании всех своих мыслей и душевных влечений. Например, то, что Любочка каждый день на ночь крестила папа, то, что она и Катенька плакали в часовне, когда ездили служить панихиду по матушке, то, что Катенька вздыхала и закатывала глаза, играя на фортепьянах, всё это мне казалось чрезвычайным притворством, и я спрашивал себя: когда они выучились так притворяться, как большие, и как это им не совестно?