---
title: "Youth · Юность"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "C. J. Hogarth"
title_ru: "Юность"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 3 of 45
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-youth/3/
cite: "Leo Tolstoy, tr. C. J. Hogarth, Youth · Юность, section 3. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-youth/3/"
---

# Youth · Юность

*Leo Tolstoy, tr. C. J. Hogarth*

Russian: Юность, Лев Толстой

The end of the trilogy: university, rules for life and their failure, in Russian and English.

## 3. Chapter III

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-youth/3/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-youth/3/#p-N

[¶0] “To-day I will make my confession and purge myself of every sin,” I thought to myself. “Nor will I ever commit another one.” At this point I recalled all the peccadilloes which most troubled my conscience. “I will go to church regularly every Sunday, as well as read the Gospel at the close of every hour throughout the day. What is more, I will set aside, out of the cheque which I shall receive each month after I have gone to the University, two-and-a-half roubles” (a tenth of my monthly allowance) “for people who are poor but not exactly beggars, yet without letting any one know anything about it. Yes, I will begin to look out for people like that--orphans or old women--at once, yet never tell a soul what I am doing for them.

> Russian: «Нынче я исповедаюсь, очищаюсь от всех грехов», думал я: «и больше уж никогда не буду.... (тут я припомнил все грехи, которые больше всего мучили меня). Буду каждое воскресенье ходить непременно в церковь, и еще после целый час читать евангелие, потом из беленькой, которую я буду получать каждый месяц, когда поступлю в университет, непременно два с полтиной (одну десятую) я буду отдавать бедным, и так, чтобы никто не знал: и не нищим, а стану отыскивать таких бедных, сироту или старушку, про которых никто не знает.

[¶1] “Also, I will have a room here of my very own (St. Jerome’s, probably), and look after it myself, and keep it perfectly clean. I will never let any one do anything for me, for every one is just a human being like myself. Likewise I will walk every day, not drive, to the University. Even if some one gives me a drozhki [Russian phaeton.] I will sell it, and devote the money to the poor. Everything I will do exactly and always” (what that “always” meant I could not possibly have said, but at least I had a vivid consciousness of its connoting some kind of prudent, moral, and irreproachable life). “I will get up all my lectures thoroughly, and go over all the subjects beforehand, so that at the end of my first course I may come out top and write a thesis. During my second course also I will get up everything beforehand, so that I may soon be transferred to the third course, and at eighteen come out top in the examinations, and receive two gold medals, and go on to be Master of Arts, and Doctor, and the first scholar in Europe. Yes, in all Europe I mean to be the first scholar.--Well, what next?” I asked myself at this point. Suddenly it struck me that dreams of this sort were a form of pride--a sin which I should have to confess to the priest that very evening, so I returned to the original thread of my meditations. “When getting up my lectures I will go to the Vorobievi Gori, [Sparrow Hills--a public park near Moscow.] and choose some spot under a tree, and read my lectures over there. Sometimes I will take with me something to eat--cheese or a pie from Pedotti’s, or something of the kind. After that I will sleep a little, and then read some good book or other, or else draw pictures or play on some instrument (certainly I must learn to play the flute). Perhaps SHE too will be walking on the Vorobievi Gori, and will approach me one day and say, ‘Who are you?’ and I shall look at her, oh, so sadly, and say that I am the son of a priest, and that I am happy only when I am there alone, quite alone. Then she will give me her hand, and say something to me, and sit down beside me. So every day we shall go to the same spot, and be friends together, and I shall kiss her. But no! That would not be right! On the contrary, from this day forward I never mean to look at a woman again. Never, never again do I mean to walk with a girl, nor even to go near one if I can help it. Yet, of course, in three years’ time, when I have come of age, I shall marry. Also, I mean to take as much exercise as ever I can, and to do gymnastics every day, so that, when I have turned twenty-five, I shall be stronger even than Rappo. On my first day’s training I mean to hold out half a pood [The Pood = 40 Russian pounds.] at arm’s length for five minutes, and the next day twenty-one pounds, and the third day twenty-two pounds, and so on, until at last I can hold out four poods in each hand, and be stronger even than a porter. Then, if ever any one should try to insult me or should begin to speak disrespectfully of HER, I shall take him so, by the front of his coat, and lift him up an arshin [The arshin = 2 feet 3 inches.] or two with one hand, and just hold him there, so that he may feel my strength and cease from his conduct. Yet that too would not be right. No, no, it would not matter; I should not hurt him, merely show him that I--”

> Russian: «У меня будет особенная комната (верно St.-Jérôme’ова), и я буду сам убирать ее и держать в удивительной чистоте; человека же ничего для себя не буду заставлять делать. Ведь он такой же, как и я. Потом буду ходить каждый день в университет пешком (а ежели мне дадут дрожки, то продам их и деньги эти отложу тоже на бедных) и в точности буду исполнять всё (что было это «всё», я никак бы не мог сказать тогда, но я живо понимал и чувствовал это «всё» разумной, нравственной, безупречной жизни). Буду составлять лекции и даже вперед проходить предметы, так что на первом курсе буду первым и напишу диссертацию; на втором курсе уже вперед буду знать всё, и меня могут перевести прямо в третий курс, так что я восемнадцати лет кончу курс первым кандидатом с двумя золотыми медалями, потом выдержу на магистра, на доктора и сделаюсь первым ученым в России... даже в Европе я могу быть первым ученым». Ну, а потом? — спрашивал я сам себя, — но тут я припомнил, что эти мечты — гордость, грех, про который нынче же вечером надо будет сказать духовнику, и возвратился к началу рассуждений. «Для приготовления к лекциям я буду ходить пешком на Воробьевы горы; выберу себе там местечко под деревом и буду читать лекции; иногда возьму с собой что-нибудь закусить: сыру или пирожок от Педотти, или что-нибудь. Отдохну и потом стану читать какую-нибудь хорошую книгу, или буду рисовать виды, или играть на каком-нибудь инструменте (непременно выучусь играть на флейте). Потом она тоже будет ходить гулять на Воробьевы горы и когда-нибудь подойдет ко мне и спросит: кто я такой? Я посмотрю на нее этак печально и скажу, что я сын священника одного и что я счастлив только здесь, когда один, совершенно один одинешенек. Она подаст мне руку, скажет что-нибудь и сядет подле меня. Так каждый день мы будем приходить сюда, будем друзьями, и я буду цаловать ее... Нет, это нехорошо. Напротив, с нынешнего дня я уж больше не буду смотреть на женщин. Никогда, никогда не буду ходить в девичью, даже буду стараться не проходить мимо; а через три года выйду из-под опеки и женюсь непременно. — Буду делать нарочно движенья как можно больше, гимнастику каждый день, так что, когда мне будет двадцать пять лет, я буду сильней Раппо. Первый день буду держать по полпуда «вытянутой рукой» пять минут, на другой день двадцать один фунт, на третий день двадцать два фунта и так далее, так что наконец по четыре пуда в каждой руке, и так, что буду сильнее всех в дворне; и когда вдруг кто-нибудь вздумает оскорбить меня или станет отзываться непочтительно об ней, я возьму его так, просто, за грудь, подниму аршина на два от земли одной рукой и только подержу, чтоб чувствовал мою силу, и оставлю; но, впрочем, и это нехорошо; — нет, ничего, ведь я ему зла не сделаю, а только докажу, что я...»

[¶2] Let no one blame me because the dreams of my youth were as foolish as those of my childhood and boyhood. I am sure that, even if it be my fate to live to extreme old age and to continue my story with the years, I, an old man of seventy, shall be found dreaming dreams just as impossible and childish as those I am dreaming now. I shall be dreaming of some lovely Maria who loves me, the toothless old man, as she might love a Mazeppa; of some imbecile son who, through some extraordinary chance, has suddenly become a minister of state; of my suddenly receiving a windfall of a million of roubles. I am sure that there exists no human being, no human age, to whom or to which that gracious, consolatory power of dreaming is totally a stranger. Yet, save for the one general feature of magic and impossibility, the dreams of each human being, of each age of man, have their own distinguishing characteristics. At the period upon which I look as having marked the close of my boyhood and the beginning of my youth, four leading sentiments formed the basis of my dreams. The first of those sentiments was love for HER--for an imaginary woman whom I always pictured the same in my dreams, and whom I somehow expected to meet some day and somewhere. This she of mine had a little of Sonetchka in her, a little of Masha as Masha could look when she stood washing linen over the clothes-tub, and a little of a certain woman with pearls round her fair white neck whom I had once seen long, long ago at a theatre, in a box below our own. My second sentiment was a craving for love. I wanted every one to know me and to love me. I wanted to be able to utter my name--Nicola Irtenieff--and at once to see every one thunderstruck at it, and come crowding round me and thanking me for something or another, I hardly knew what. My third sentiment was the expectation of some extraordinary, glorious happiness that was impending--some happiness so strong and assured as to verge upon ecstasy. Indeed, so firmly persuaded was I that very, very soon some unexpected chance would suddenly make me the richest and most famous man in the world that I lived in constant, tremulous expectation of this magic good fortune befalling me. I was always thinking to myself that “IT is beginning,” and that I should go on thereafter to attain everything that a man could wish for. Consequently, I was for ever hurrying from place to place, in the belief that “IT” must be “beginning” just where I happened not to be. Lastly, my fourth and principal sentiment of all was abhorrence of myself, mingled with regret--yet a regret so blended with the certain expectation of happiness to which I have referred that it had in it nothing of sorrow. It seemed to me that it would be so easy and natural for me to tear myself away from my past and to remake it--to forget all that had been, and to begin my life, with all its relations, anew--that the past never troubled me, never clung to me at all. I even found a certain pleasure in detesting the past, and in seeing it in a darker light than the true one. This note of regret and of a curious longing for perfection were the chief mental impressions which I gathered from that new stage of my growth--impressions which imparted new principles to my view of myself, of men, and of God’s world. O good and consoling voice, which in later days, in sorrowful days when my soul yielded silently to the sway of life’s falseness and depravity, so often raised a sudden, bold protest against all iniquity, as well as mercilessly exposed the past, commanded, nay, compelled, me to love only the pure vista of the present, and promised me all that was fair and happy in the future! O good and consoling voice! Surely the day will never come when you are silent?

> Russian: Да не упрекнут меня в том, что мечты моей юности так же ребячески, как мечты детства и отрочества. Я убежден в том, что, ежели мне суждено прожить до глубокой старости, и рассказ мой догонит мой возраст, я стариком семидесяти лет буду точно так же невозможно ребячески мечтать, как и теперь. Буду мечтать о какой-нибудь прелестной Марии, которая полюбит меня, беззубого старика, как она полюбила Мазепу, о том, как мой слабоумный сын вдруг сделается министром по какому-нибудь необыкновенному случаю, или о том, как вдруг у меня будет пропасть миллионов денег. Я убежден, что нет человеческого существа и возраста, лишенного этой благодетельной, утешительной способности мечтания. Но, исключая общей черты невозможности — волшебности мечтаний, мечтания каждого человека и каждого возраста имеют свой отличительный характер. В тот период времени, который я считаю пределом отрочества и началом юности, основой моих мечтаний были четыре чувства: любовь к ней, к воображаемой женщине, о которой я мечтал всегда в одном и том же смысле и которую всякую минуту ожидал где-нибудь встретить. Эта она была немножко Сонечка, немножко Маша, жена Василья, в то время, как она моет белье в корыте, и немножко женщина с жемчугами на белой шее, которую я видел очень давно в театре, в ложе подле нас. Второе чувство было любовь любви. Мне хотелось, чтобы все меня знали и любили. Мне хотелось сказать свое имя: Николай Иртеньев, и чтобы все были поражены этим известием, обступили меня и благодарили бы за что-нибудь. Третье чувство было — надежда на необыкновенное, тщеславное счастье, — такая сильная и твердая, что она переходила в сумасшествие. Я так был уверен, что очень скоро, вследствие какого-нибудь необыкновенного случая, вдруг сделаюсь самым богатым и самым знатным человеком в мире, что беспрестанно находился в тревожном ожидании чего-то волшебно-счастливого. Я всё ждал, что вот начнется, и я достигну всего, чего может желать человек, и всегда повсюду торопился, полагая, что уже начинается там, где меня нет. Четвертое и главное чувство было отвращение к самому себе и раскаяние, но раскаяние до такой степени слитое с надеждой на счастие, что оно не имело в себе ничего печального. Мне казалось так легко и естественно оторваться от всего прошедшего, переделать, забыть всё, что было, и начать свою жизнь со всеми ее отношениями совершенно снова, что прошедшее не тяготило, не связывало меня. Я даже наслаждался в отвращении к прошедшему и старался видеть его мрачнее, чем оно было. Чем чернее был круг воспоминаний прошедшего, тем чище и светлее выдавалась из него светлая, чистая точка настоящего, и развивались радужные цвета будущего. Этот-то голос раскаяния и страстного желания совершенства и был главным новым душевным ощущением в ту эпоху моего развития, и он-то положил новые начала моему взгляду на себя, на людей и на мир Божий. Благой, отрадный голос, столько раз с тех пор, в те грустные времена, когда душа молча покорялась власти жизненной лжи и разврата, вдруг смело восстававший против всякой неправды, злостно обличавший прошедшее, указывавший, заставляя любить ее, ясную точку настоящего и обещавший добро и счастие в будущем, — благой, отрадный голос! Неужели ты перестанешь звучать когда-нибудь?