Despite the confusion of ideas raging in my head, I was at least young, innocent, and free that summer--consequently almost happy.
Несмотря на происходившую у меня в голове путаницу понятий, я в это лето был юн, невинен, свободен и поэтому почти счастлив.
Sometimes I would rise quite early in the morning, for I slept on the open verandah, and the bright, horizontal beams of the morning sun would wake me up. Dressing myself quickly, I would tuck a towel and a French novel under my arm, and go off to bathe in the river in the shade of a birch tree which stood half a verst from the house. Next, I would stretch myself on the grass and read--raising my eyes from time to time to look at the surface of the river where it showed blue in the shade of the trees, at the ripples caused by the first morning breeze, at the yellowing field of rye on the further bank, and at the bright-red sheen of the sunlight as it struck lower and lower down the white trunks of the birch-trees which, ranged in ranks one behind the other, gradually receded into the remote distance of the home park. At such moments I would feel joyously conscious of having within me the same young, fresh force of life as nature was everywhere exuding around me. When, however, the sky was overcast with grey clouds of morning and I felt chilly after bathing, I would often start to walk at random through the fields and woods, and joyously trail my wet boots in the fresh dew. All the while my head would be filled with vivid dreams concerning the heroes of my last-read novel, and I would keep picturing to myself some leader of an army or some statesman or marvellously strong man or devoted lover or another, and looking round me in, a nervous expectation that I should suddenly descry HER somewhere near me, in a meadow or behind a tree. Yet, whenever these rambles led me near peasants engaged at their work, all my ignoring of the existence of the “common people” did not prevent me from experiencing an involuntary, overpowering sensation of awkwardness; so that I always tried to avoid their seeing me. When the heat of the day had increased, it was not infrequently my habit--if the ladies did not come out of doors for their morning tea--to go rambling through the orchard and kitchen-garden, and to pluck ripe fruit there. Indeed, this was an occupation which furnished me with one of my greatest pleasures. Let any one go into an orchard, and dive into the midst of a tall, thick, sprouting raspberry-bed. Above will be seen the clear, glowing sky, and, all around, the pale-green, prickly stems of raspberry-trees where they grow mingled together in a tangle of profusion. At one’s feet springs the dark-green nettle, with its slender crown of flowers, while the broad-leaved burdock, with its bright-pink, prickly blossoms, overtops the raspberries (and even one’s head) with its luxuriant masses, until, with the nettle, it almost meets the pendent, pale-green branches of the old apple-trees where apples, round and lustrous as bone, but as yet unripe, are mellowing in the heat of the sun. Below, again, are seen young raspberry-shoots, twining themselves around the partially withered, leafless parent plant, and stretching their tendrils towards the sunlight, with green, needle-shaped blades of grass and young, dew-coated pods peering through last year’s leaves, and growing juicily green in the perennial shade, as though they care nothing for the bright sunshine which is playing on the leaves of the apple-trees above them. In this density there is always moisture--always a smell of confined, perpetual shade, of cobwebs, fallen apples (turning black where they roll on the mouldy sod), raspberries, and earwigs of the kind which impel one to reach hastily for more fruit when one has inadvertently swallowed a member of that insect tribe with the last berry. At every step one’s movements keep flushing the sparrows which always make their home in these depths, and one hears their fussy chirping and the beating of their tiny, fluttering wings against the stalks, and catches the low buzzing of a bumble bee somewhere, and the sound of the gardener’s footsteps (it is half-daft Akim) on the path as he hums his eternal sing-song to himself. Then one mutters under one’s breath, “No! Neither he nor any one else shall find me here!” yet still one goes on stripping juicy berries from their conical white pilasters, and cramming them into one’s mouth. At length, one’s legs soaked to the knees as one repeats, over and over again, some rubbish which keeps running in one’s head, and one’s hands and nether limbs (despite the protection of one’s wet trousers) thoroughly stung with the nettles, one comes to the conclusion that the sun’s rays are beating too straight upon one’s head for eating to be any longer desirable, and, sinking down into the tangle of greenery, one remains there--looking and listening, and continuing in mechanical fashion to strip off one or two of the finer berries and swallow them.
Иногда, и довольно часто, я вставал рано. (Я спал на открытом воздухе, на террасе, и яркие косые лучи утреннего солнца будили меня.) Я живо одевался, брал под мышку полотенце и книгу французского романа и шел купаться в реке в тени березника, который был в пол-версте от дома. Там я ложился в тени на траве и читал, изредка отрывая глаза от книги, чтобы взглянуть на лиловатую в тени поверхность реки, начинающую колыхаться от утреннего ветра, на поле желтеющей ржи на том берегу, на светло-красный утренний свет лучей, ниже и ниже окрашивающий белые стволы берез, которые, прячась одна за другую, уходили от меня в даль чистого леса, и наслаждался сознанием в себе точно такой же свежей молодой силы жизни, какой везде кругом меня дышала природа. Когда на небе были утренние серые тучки, и я озябал после купанья, я часто без дороги отправлялся ходить по полям и лесам, с наслаждением сквозь сапоги промачивая ноги по свежей росе. В это время я живо мечтал о героях последнего прочитанного романа и воображал себя то полководцем, то министром, то силачем необыкновенным, то страстным человеком и с некоторым трепетом оглядывался беспрестанно кругом, в надежде вдруг встретить где-нибудь ее на полянке или за деревом. Когда в таких прогулках я встречал крестьян и крестьянок на работах, несмотря на то, что простой народ не существовал для меня, я всегда испытывал бессознательное, сильное смущение и старался, чтоб они меня не видели. Когда уже становилось жарко, но дамы наши еще не выходили к чаю, я часто ходил в огород или сад есть все те овощи и фрукты, которые поспевали. И это занятие доставляло мне одно из главных удовольствий. Заберешься бывало в яблочный сад, в самую середину высокой, заросшей, густой малины. Над головой — яркое горячее небо, кругом — бледно-зеленая колючая зелень кустов малины, перемешанных с сорною заростью. Темно-зеленая крапива с тонкой цветущей макушкой стройно тянется вверх; разлапистый репейник с неестественно лиловыми колючими цветками грубо растет выше малины и выше головы, и кое-где вместе с крапивою достает даже до развесистых бледно-зеленых ветвей старых яблонь, на которых наверху, в упор жаркому солнцу, зреют глянцевитые, как косточки, круглые, еще сырые яблоки. Внизу молодой куст малины, почти сухой, без листьев, искривившись, тянется к солнцу; зеленая игловатая трава и молодой лопух, пробившись сквозь прошлогодний лист, увлажненные росой, сочно зеленеют в вечной тени, как будто и не знают о том, как на листьях яблони ярко играет солнце. В чаще этой всегда сыро, пахнет густой постоянной тенью, паутиной, падалью-яблоком, которое, чернея, уже валяется на прелой земле, малиной, иногда и лесным клопом, которого проглотишь нечаянно с ягодой и поскорее заешь другою. Подвигаясь вперед, спугиваешь воробьев, которые всегда живут в этой глуши, слышишь их торопливое чириканье и удары о ветки их маленьких, быстрых крыльев, слышишь жужжание на одном месте жировой пчелы и где-нибудь по дорожке шаги садовника, дурачка Акима, и его вечное мурлыканье себе под нос. Думаешь себе: «нет! ни ему, ни кому на свете не найти меня тут...» обеими руками направо и налево снимаешь с белых конических стебельков сочные ягоды и с наслаждением глотаешь одну за другою. Ноги, даже выше колен, насквозь мокры, в голове какой-нибудь ужаснейший вздор (твердишь тысячу раз сряду мысленно и-и-и по-оо-о двад-ца-а-ать и-и-и-по-семь), руки и ноги сквозь промоченные панталоны обожжены крапивой, голову уже начинают печь прорывающиеся в чащу прямые лучи солнца, есть уже давно не хочется, а всё сидишь в чаще, поглядываешь, послушиваешь, подумываешь и машинально обрываешь и глотаешь лучшие ягоды.
At eleven o’clock--that is to say, when the ladies had taken their morning tea and settled down to their occupations--I would repair to the drawing-room. Near the first window, with its unbleached linen blind lowered to exclude the sunshine, but through the chink of which the sun kept throwing brilliant circles of light which hurt the eye to look at them, there would be standing a screen, with flies quietly parading the whiteness of its covering. Behind it would be seated Mimi, shaking her head in an irritable manner, and constantly shifting from spot to spot to avoid the sunshine as at intervals it darted her from somewhere and laid a streak of flame upon her hand or face. Through the other three windows the sun would be throwing three squares of light, crossed with the shadows of the window-frames, and where one of these patches marked the unstained floor of the room there would be lying, in accordance with invariable custom, Milka, with her ears pricked as she watched the flies promenading the lighted space. Seated on a settee, Katenka would be knitting or reading aloud as from time to time she gave her white sleeves (looking almost transparent in the sunshine) an impatient shake, or tossed her head with a frown to drive away some fly which had settled upon her thick auburn hair and was now buzzing in its tangles. Lubotshka would either be walking up and down the room (her hands clasped behind her) until the moment should arrive when a movement would be made towards the garden, or playing some piece of which every note had long been familiar to me. For my own part, I would sit down somewhere, and listen to the music or the reading until such time as I myself should have an opportunity of performing on the piano. After luncheon I would condescend to take the girls out riding (since to go for a mere walk at that hour seemed to me unsuitable to my years and position in the world), and these excursions of ours--in which I often took my companions through unaccustomed spots and dells--were very pleasant. Indeed, on some of these occasions I grew quite boyish, and the girls would praise my riding and daring, and pretend that I was their protector. In the evening, if we had no guests with us, tea (served in the dim verandah), would be followed by a walk round the homestead with Papa, and then I would stretch myself on my usual settee, and read and ponder as of old, as I listened to Katenka or Lubotshka playing. At other times, if I was alone in the drawing-room and Lubotshka was performing some old-time air, I would find myself laying my book down, and gazing through the open doorway on to the balcony at the pendent, sinuous branches of the tall birch-trees where they stood overshadowed by the coming night, and at the clear sky where, if one looked at it intently enough, misty, yellowish spots would appear suddenly, and then disappear again. Next, as I listened to the sounds of the music wafted from the salon, and to the creaking of gates and the voices of the peasant women when the cattle returned to the village, I would suddenly bethink me of Natalia Savishna and of Mamma and of Karl Ivanitch, and become momentarily sad. But in those days my spirit was so full of life and hope that such reminiscences only touched me in passing, and soon fled away again.
Часу в одиннадцатом я обыкновенно приходил в гостиную, большей частью после чаю, когда уже дамы сидели за занятиями. Около первого окна, с опущенной на солнце небеленой холстинной сторой, сквозь скважины которой яркое солнце кладет на всё, что ни попадется, такие блестящие огненные кружки, что глазам больно смотреть на них, стоят пяльцы, по белому полотну которых тихо гуляют мухи. За пяльцами сидит Мими, беспрестанно сердито встряхивая головой и передвигаясь с места на место от солнца, которое, вдруг прорвавшись где-нибудь, проложит ей то там, то сям на лице или на руке огненную полосу. Сквозь другие три окна, с тенями рам, лежат цельные яркие четырехугольники; на некрашенном полу гостиной, на одном из них, по старой привычке, лежит Милка и, насторожив уши, вглядывается в ходящих мух по светлому четырехугольнику. Катенька вяжет или читает, сидя на диване, и нетерпеливо отмахивается своими беленькими, кажущимися прозрачными в ярком свете ручками или, сморщившись, трясет головкой, чтоб выгнать забившуюся в золотистые густые волоса бьющуюся там муху. Любочка или ходит взад и вперед по комнате, заложив за спину руки, дожидаясь того, чтоб пошли в сад, или играет на фортепьяно какую-нибудь пьесу, которой я давно знаю каждую нотку. Я сажусь где-нибудь, слушаю эту музыку или чтение и дожидаюсь того, чтобы мне можно было самому сесть за фортепьяно. После обеда я иногда удостоивал девочек ездить верхом с ними (ходить гулять пешком я считал несообразным с моими годами и положением в свете). И наши прогулки, в которых я провожу их по необыкновенным местам и оврагам, бывают очень приятны. С нами случаются иногда приключения, в которых я себя показываю молодцом, и дамы хвалят мою езду и смелость и считают меня своим покровителем. Вечером, ежели гостей никого нет, после чаю, который мы пьем в тенистой галлерее, и после прогулки с папа по хозяйству я ложусь на старое свое место, в вольтеровское кресло, и, слушая Катенькину или Любочкину музыку, читаю и вместе с тем мечтаю по-старому. Иногда, оставшись один в гостиной, когда Любочка играет какую-нибудь старинную музыку, я невольно оставляю книгу и, вглядываясь в растворенную дверь балкона в кудрявые висячие ветви высоких берез, на которых уже заходит вечерняя тень, и в чистое небо, на котором, как смотришь пристально, вдруг показывается как будто пыльное, желтоватое пятнышко и снова исчезает, и, вслушиваясь в звуки музыки из залы, скрыпа ворот, бабьих голосов и возвращающегося стада на деревне, я вдруг живо вспоминаю и Наталью Савишну, и maman, и Карла Иваныча, и мне на минуту становится грустно. Но душа моя так полна в это время жизнью и надеждами, что воспоминание это только крылом касается меня и летит дальше.
After supper and (sometimes) a night stroll with some one in the garden (for I was afraid to walk down the dark avenues by myself), I would repair to my solitary sleeping-place on the verandah--a proceeding which, despite the countless mosquitos which always devoured me, afforded me the greatest pleasure. If the moon was full, I frequently spent whole nights sitting up on my mattress, looking at the light and shade, listening to the sounds or stillness, dreaming of one matter and another (but more particularly of the poetic, voluptuous happiness which, in those days, I believed was to prove the acme of my felicity) and lamenting that until now it had only been given to me to IMAGINE things. No sooner had every one dispersed, and I had seen lights pass from the drawing-room to the upper chambers (whence female voices would presently be heard, and the noise of windows opening and shutting), than I would depart to the verandah, and walk up and down there as I listened attentively to the sounds from the slumbering mansion. To this day, whenever I feel any expectation (no matter how small and baseless) of realising a fraction of some happiness of which I may be dreaming, I somehow invariably fail to picture to myself what the imagined happiness is going to be like.
После ужина и иногда ночной прогулки с кем-нибудь по саду — один я боялся ходить по темным аллеям — я уходил один спать на полу на галлерею, что, несмотря на миллионы ночных комаров, пожиравших меня, доставляло мне большое удовольствие. В полнолуние я часто целые ночи напролет проводил, сидя на своем тюфяке, вглядываясь в свет и тени, вслушиваясь в тишину и звуки, мечтая о различных предметах, преимущественно о поэтическом, сладострастном счастии, которое мне тогда казалось высшим счастием в жизни, и тоскуя о том, что мне до сих пор дано было только воображать его. Бывало, только-что все разойдутся, и огни из гостиной перейдут в верхние комнаты, где слышны становятся женские голоса и стук отворяющихся и затворяющихся окон, я отправляюсь на галлерею и расхаживаю по ней, жадно прислушиваясь ко всем звукам засыпающего дома. До тех пор, пока есть маленькая, беспричинная надежда, хотя на неполное такое счастие, о котором я мечтаю, я еще не могу спокойно строить для себя воображаемое счастие.
At the least sound of bare footsteps, or of a cough, or of a snore, or of the rattling of a window, or of the rustling of a dress, I would leap from my mattress, and stand furtively gazing and listening, thrown, without any visible cause, into extreme agitation. But the lights would disappear from the upper rooms, the sounds of footsteps and talking give place to snores, the watchman begin his nightly tapping with his stick, the garden grow brighter and more mysterious as the streaks of light vanished from the windows, the last candle pass from the pantry to the hall (throwing a glimmer into the dewy garden as it did so), and the stooping figure of Foka (decked in a nightcap, and carrying the candle) become visible to my eyes as he went to his bed. Often I would find a great and fearful pleasure in stealing over the grass, in the black shadow of the house, until I had reached the hall window, where I would stand listening with bated breath to the snoring of the boy, to Foka’s gruntings (in the belief that no one heard him), and to the sound of his senile voice as he drawled out the evening prayers. At length even his candle would be extinguished, and the window slammed down, so that I would find myself utterly alone; whereupon, glancing nervously from side to side, lest haply I should see the white woman standing near a flower-bed or by my couch, I would run at full speed back to the verandah. Then, and only then, I would lie down with my face to the garden, and, covering myself over, so far as possible, from the mosquitos and bats, fall to gazing in front of me as I listened to the sounds of the night and dreamed of love and happiness.
При каждом звуке босых шагов, кашле, вздохе, толчке окошка, шорохе платья я вскакиваю с постели, воровски прислушиваюсь, приглядываюсь и без видимой причины прихожу в волнение. Но вот огни исчезают в верхних окнах, звуки шагов и говора заменяются храпением, караульщик по-ночному начинает стучать в доску, сад стал и мрачнее и светлее, как скоро исчезли на нем полосы красного света из окон, последний огонь из буфета переходит в переднюю, прокладывая полосу света по росистому саду, и мне видна через окно сгорбленная фигура Фоки, который в кофточке, со свечой в руках, идет к своей постеле. Часто я находил большое волнующее наслаждение, крадучись по мокрой траве в черной тени дома, подходить к окну передней и, не переводя дыхания, слушать храпение мальчика, покряхтыванье Фоки, полагавшего, что никто его не слышит, и звук его старческого голоса, долго, долго читавшего молитвы. Наконец тушилась его последняя свечка, окно захлопывалось, я оставался совершенно один и, робко оглядываясь по сторонам, не видно ли где-нибудь, подле клумбы или подле моей постели, белой женщины, — рысью бежал на галлерею. И вот тогда-то я ложился на свою постель, лицом к саду, и, закрывшись, сколько возможно было, от комаров и летучих мышей, смотрел в сад, слушал звуки ночи и мечтал о любви и счастии.
At such times everything would take on for me a different meaning. The look of the old birch trees, with the one side of their curling branches showing bright against the moonlit sky, and the other darkening the bushes and carriage-drive with their black shadows; the calm, rich glitter of the pond, ever swelling like a sound; the moonlit sparkle of the dewdrops on the flowers in front of the verandah; the graceful shadows of those flowers where they lay thrown upon the grey stonework; the cry of a quail on the far side of the pond; the voice of some one walking on the high road; the quiet, scarcely audible scrunching of two old birch trees against one another; the humming of a mosquito at my car under the coverlet; the fall of an apple as it caught against a branch and rustled among the dry leaves; the leapings of frogs as they approached almost to the verandah-steps and sat with the moon shining mysteriously on their green backs--all these things took on for me a strange significance--a significance of exceeding beauty and of infinite love. Before me would rise SHE, with long black tresses and a high bust, but always mournful in her fairness, with bare hands and voluptuous arms. She loved me, and for one moment of her love I would sacrifice my whole life!--But the moon would go on rising higher and higher, and shining brighter and brighter, in the heavens; the rich sparkle of the pond would swell like a sound, and become ever more and more brilliant, while the shadows would grow blacker and blacker, and the sheen of the moon more and more transparent: until, as I looked at and listened to all this, something would say to me that SHE with the bare hands and voluptuous arms did not represent ALL happiness, that love for her did not represent ALL good; so that, the more I gazed at the full, high-riding moon, the higher would true beauty and goodness appear to me to lie, and the purer and purer they would seem--the nearer and nearer to Him who is the source of all beauty and all goodness. And tears of a sort of unsatisfied, yet tumultuous, joy would fill my eyes. Always, too, I was alone; yet always, too, it seemed to me that, although great, mysterious Nature could draw the shining disc of the moon to herself, and somehow hold in some high, indefinite place the pale-blue sky, and be everywhere around me, and fill of herself the infinity of space, while I was but a lowly worm, already defiled with the poor, petty passions of humanity--always it seemed to me that, nevertheless, both Nature and the moon and I were one.
Тогда всё получало для меня другой смысл: и вид старых берез, блестевших с одной стороны на лунном небе своими кудрявыми ветвями, с другой — мрачно застилавших кусты и дорогу своими черными тенями, и спокойный, пышный, равномерно, как звук, возраставший блеск пруда, и лунный блеск капель росы на цветах перед галлереей, тоже кладущих поперек серой рабатки свои грациозные тени, и звук перепела за прудом, и голос человека с большой дороги, и тихий, чуть слышный скрип двух старых берез друг о друга, и жужжание комара над ухом под одеялом, и падение зацепившегося за ветку яблока на сухие листья, и прыжки лягушек, которые иногда добирались до ступеней террасы и как-то таинственно блестели на месяце своими зеленоватыми спинками, — всё это получало для меня странный смысл — смысл слишком большой красоты и какого-то недоконченного счастия. И вот являлась она с длинной черной косой, высокой грудью, всегда печальная и прекрасная, с обнаженными руками, с сладострастными объятиями. Она любила меня, я жертвовал для одной минуты ее любви всей жизнью. Но луна всё выше, выше, светлее и светлее стояла на небе, пышный блеск пруда, равномерно усиливающийся, как звук, становился яснее и яснее, тени становились чернее и чернее, свет прозрачнее и прозрачнее, и вглядываясь и вслушиваясь во всё это, что-то говорило мне, что и она с обнаженными руками и пылкими объятиями, еще далеко, далеко не всё счастие, что и любовь к ней далеко, далеко еще не всё благо; и чем больше я смотрел на высокий, полный месяц, тем истинная красота и благо казались мне выше и выше, чище и чище, и ближе и ближе к Нему, к Источнику всего прекрасного и благого, и слезы какой-то неудовлетворенной, но волнующей радости навертывались мне на глаза. И всё я был один, и всё мне казалось, что таинственно величавая природа, притягивающий к себе светлый круг месяца, остановившийся зачем-то на одном высоком неопределенном месте бледно-голубого неба и вместе стоящий везде и как будто наполняющий собой всё необъятное пространство, и я, ничтожный червяк, уже оскверненный всеми мелкими, бедными людскими страстями, но со всей необъятной могучей силой воображения и любви — мне всё казалось в эти минуты, что как будто природа и луна, и я, мы были одно и то же.