MY father was forty-eight when he took as his second wife Avdotia Vassilievna Epifanov.
Отцу было сорок восемь лет, когда он во второй раз женился на Авдотье Васильевне Епифановой.
I suspect that when, that spring, he had departed for the country with the girls, he had been in that communicatively happy, sociable mood in which gamblers usually find themselves who have retired from play after winning large stakes. He had felt that he still had a fortune left to him which, so long as he did not squander it on gaming, might be used for our advancement in life. Moreover, it was springtime, he was unexpectedly well supplied with ready money, he was alone, and he had nothing to do. As he conversed with Jakoff on various matters, and remembered both the interminable suit with the Epifanovs and Avdotia’s beauty (it was a long while since he had seen her), I can imagine him saying: “How do you think we ought to act in this suit, Jakoff? My idea is simply to let the cursed land go. Eh? What do you think about it?” I can imagine, too, how, thus interrogated, Jakoff twirled his fingers behind his back in a deprecatory sort of way, and proceeded to argue that it all the same, “Peter Alexandritch, we are in the right.” Nevertheless, I further conjecture, Papa ordered the dogcart to be got ready, put on his fashionable olive-coloured driving-coat, brushed up the remnants of his hair, sprinkled his clothes with scent, and, greatly pleased to think that he was acting a la seignior (as well as, even more, revelling in the prospect of soon seeing a pretty woman), drove off to visit his neighbours.
Приехав один весной с девочками в деревню, папа, я воображаю, находился в том особенном тревожно счастливом и общительном расположении духа, в котором обыкновенно бывают игроки, забастовав после большого выигрыша. Он чувствовал, что много еще оставалось у него неизрасходованного счастия, которое, ежели он не хотел больше употреблять на карты, он мог употребить вообще на успехи в жизни. Притом была весна, у него было неожиданно много денег, он был совершенно один и скучал. Толкуя с Яковом о делах и вспомнив о бесконечной тяжбе с Епифановым и о красавице Авдотье Васильевне, которую он давно не видел, я воображаю, как он сказал Якову: «Знаешь, Яков Харлампыч, чем нам возиться с этой тяжбой, я думаю просто уступить им эту проклятую землю, а? как ты думаешь?....» Воображаю, как отрицательно завертелись за спиной пальцы Якова при таком вопросе, и как он доказывал, что «опять-таки дело наше правое, Петр Александрович». Но папа велел заложить колясочку, надел свою модную оливковую бекешу, зачесал остатки волос, вспрыснул платок духами и в самом веселом расположении духа, в которое приводило его убеждение, что он поступает по-барски, а главное — надежда увидать хорошенькую женщину, поехал к соседям. Мне известно только то, что папа в первый свой визит не застал Петра Васильевича, который был в поле, и пробыл один часа два с дамами. Я воображаю, как он рассыпался в любезностях, как обворожал их, притопывая своим мягким сапогом, пришепетывая и делая сладенькие глазки. Я воображаю тоже, как его вдруг нежно полюбила веселенькая старушка, и как развеселилась ее холодная красавица дочь.
I can imagine, too, that when the flustered housemaid ran to inform Peter Vassilievitch that Monsieur Irtenieff himself had called, Peter answered angrily, “Well, what has he come for?” and, stepping softly about the house, first went into his study to put on his old soiled jacket, and then sent down word to the cook that on no account whatever--no, not even if she were ordered to do so by the mistress herself--was she to add anything to luncheon.
Когда дворовая девка, запыхавшись, прибежала доложить Петру Васильевичу, что сам старый Иртеньев приехал, я воображаю, как он сердито отвечал: — «ну, что ж что приехал?» — и как вследствие этого он пошел домой как можно тише, может быть, еще, вернувшись в кабинет, нарочно надел самый грязный пальто и послал сказать повару, чтобы отнюдь не смел, ежели барыни прикажут, ничего прибавлять к обеду.
Since, later, I often saw Papa with Peter, I can form a very good idea of this first interview between them. I can imagine that, despite Papa’s proposal to end the suit in a peaceful manner, Peter was morose and resentful at the thought of having sacrificed his career to his mother, and at Papa having done nothing of the kind--a by no means surprising circumstance, Peter probably said to himself. Next, I can see Papa taking no notice of this ill-humour, but cracking quips and jests, while Peter gradually found himself forced to treat him as a humorist with whom he felt offended one moment and inclined to be reconciled the next. Indeed, with his instinct for making fun of everything, Papa often used to address Peter as “Colonel;” and though I can remember Peter once replying, with an unusually violent stutter and his face scarlet with indignation, that he had never been a c-c-colonel, but only a l-l-lieutenant, Papa called him “Colonel” again before another five minutes were out.
Я потом часто видал папа с Епифановым, поэтому живо представляю себе это первое свидание. Воображаю, как, несмотря на то, что папа предложил ему мировой окончить тяжбу, Петр Васильевич был мрачен и сердит за то, что пожертвовал своей карьерой матери, а папа подобного ничего не сделал, как ничто не удивляло его, и как папа, будто не замечая этой мрачности, был игрив, весел и обращался с ним, как с удивительным шутником, чем иногда обижался Петр Васильевич и чему иногда против своего желания не мог не поддаваться. Папа, с своею склонностию из всего делать шутку, называл Петра Васильевича почему-то полковником и, несмотря на то, что Епифанов при мне раз, хуже чем обыкновенно заикнувшись и покраснев от досады, заметил, что он не по-по-по-полковник, а по-по-по-по-ручик, папа через пять минут назвал его опять полковником.
Lubotshka told me that, up to the time of Woloda’s and my arrival from Moscow, there had been daily meetings with the Epifanovs, and that things had been very lively, since Papa, who had a genius for arranging, everything with a touch of originality and wit, as well as in a simple and refined manner, had devised shooting and fishing parties and fireworks for the Epifanovs’ benefit. All these festivities--so said Lubotshka--would have gone off splendidly but for the intolerable Peter, who had spoilt everything by his puffing and stuttering. After our coming, however, the Epifanovs only visited us twice, and we went once to their house, while after St. Peter’s Day (on which, it being Papa’s nameday, the Epifanovs called upon us in common with a crowd of other guests) our relations with that family came entirely to an end, and, in future, only Papa went to see them.
Любочка рассказывала мне, что, когда еще нас не было в деревне, они каждый день виделись с Епифановыми, и было чрезвычайно весело. Папа, с своим умением устроивать всё как-то оригинально, шутливо и вместе с тем просто и изящно, затеивал то охоты, то рыбные ловли, то какие-то фейерверки, на которых присутствовали Епифановы. И было бы еще веселее, ежели бы не этот несносный Петр Васильевич, который дулся, заикался и всё расстроивал, говорила Любочка. С тех пор как мы приехали, Епифановы только два раза были у нас, и раз мы все ездили к ним. После же Петрова дня, в который, на именинах папа, были они и пропасть гостей, отношения наши с Епифановыми почему-то совершенно прекратились, и только папа один продолжал ездить к ним.
During the brief period when I had opportunities of seeing Papa and Dunetchka (as her mother called Avdotia) together, this is what I remarked about them. Papa remained unceasingly in the same buoyant mood as had so greatly struck me on the day after our arrival. So gay and youthful and full of life and happy did he seem that the beams of his felicity extended themselves to all around him, and involuntarily communicated to them a similar frame of mind. He never stirred from Avdotia’s side so long as she was in the room, but either kept on plying her with sugary-sweet compliments which made me feel ashamed for him or, with his gaze fixed upon her with an air at once passionate and complacent, sat hitching his shoulder and coughing as from time to time he smiled and whispered something in her ear. Yet throughout he wore the same expression of raillery as was peculiar to him even in the most serious matters.
В то короткое время, в которое я видел папа вместе с Дунечкой, как ее звала мать, вот что я успел заметить. Папа был постоянно в том же счастливом расположении духа, которое поразило меня в нем в день нашего приезда. Он был так весел, молод, полон жизни и счастлив, что лучи этого счастия распространялись на всех окружающих и невольно сообщали им такое же расположение. Он ни на шаг не отходил от Авдотьи Васильевны, когда она была в комнате, беспрестанно говорил ей такие сладенькие комплименты, что мне совестно было за него, или молча, глядя на нее, как-то страстно и самодовольно подергивал плечом и покашливал, а иногда, улыбаясь, говорил с ней даже шопотом; но всё это делал с тем выражением, так, шутя, которое в самых серьезных вещах было ему свойственно.
As a rule, Avdotia herself seemed to catch the infection of the happiness which sparkled at this period in Papa’s large blue eyes; yet there were moments also when she would be seized with such a fit of shyness that I, who knew the feeling well, was full of sympathy and compassion as I regarded her embarrassment. At moments of this kind she seemed to be afraid of every glance and every movement--to be supposing that every one was looking at her, every one thinking of no one but her, and that unfavourably. She would glance timidly from one person to another, the colour coming and going in her cheeks, and then begin to talk loudly and defiantly, but, for the most part, nonsense; until presently, realising this, and supposing that Papa and every one else had heard her, she would blush more painfully than ever. Yet Papa never noticed her nonsense, for he was too much taken up with coughing and with gazing at her with his look of happy, triumphant devotion. I noticed, too, that, although these fits of shyness attacked Avdotia, without any visible cause, they not infrequently ensued upon Papa’s mention of one or another young and beautiful woman. Frequent transitions from depression to that strange, awkward gaiety of hers to which I have referred before the repetition of favourite words and turns of speech of Papa’s; the continuation of discussions with others which Papa had already begun--all these things, if my father had not been the principal actor in the matter and I had been a little older, would have explained to me the relations subsisting between him and Avdotia. At the time, however, I never surmised them--no, not even when Papa received from her brother Peter a letter which so upset him that not again until the end of August did he go to call upon the Epifanovs’. Then, however, he began his visits once more, and ended by informing us, on the day before Woloda and I were to return to Moscow, that he was about to take Avdotia Vassilievna Epifanov to be his wife.
Авдотья Васильевна, казалось, усвоила себе от папа выражение счастия, которое в это время блестело в ее больших голубых глазах почти постоянно, исключая тех минут, когда на нее вдруг находила такая застенчивость, что мне, знавшему это чувство, было жалко и больно смотреть на нее. В такие минуты она, видимо, боялась каждого взгляда и движения, ей казалось, что все смотрят на нее, думают только об ней и всё в ней находят неприличным. Она испуганно оглядывалась на всех, краска беспрестанно приливала и отливала от ее лица, и она начинала громко и смело говорить, большею частию глупости, чувствуя это, чувствуя, что все и папа слышат это, и краснела еще больше. Но в таких случаях папа и не замечал ее глупостей, он всё так же страстно, покашливая, с веселым восторгом смотрел на нее. Я заметил, что припадки застенчивости, хотя и находили на Авдотью Васильевну без всякой причины, иногда следовали тотчас же за тем, как при папа упоминали о какой-нибудь молодой и красивой женщине. Частые переходы от задумчивости к тому роду ее странной, неловкой веселости, про которую я уже говорил, повторение любимых слов и оборотов речи папа, продолжение с другими начатых с папа разговоров, всё это, если б действующим лицом был не мой отец, и я бы был постарше, объяснило бы мне отношения папа и Авдотьи Васильевны, но я ничего не подозревал в то время, даже и тогда, когда при мне папа, получив какое-то письмо от Петра Васильича, очень расстроился им и до конца августа перестал ездить к Епифановым. В конце августа папа снова стал ездить к соседям и за день до нашего (моего и Володи) отъезда в Москву объявил нам, что он женится на Авдотье Васильевне Епифановой.