As regards those worldly delights to which I had intended, on entering the University, to surrender myself in imitation of my brother, I underwent a complete disillusionment that winter. Woloda danced a great deal, and Papa also went to balls with his young wife, but I appeared to be thought either too young or unfitted for such delights, and no one invited me to the houses where balls were being given. Yet, in spite of my vow of frankness with Dimitri, I never told him (nor any one else) how much I should have liked to go to those dances, and how I felt hurt at being forgotten and (apparently) taken for the philosopher that I pretended to be.
Светские удовольствия, которым, вступая в университет, я мечтал предаться в подражание старшему брату, совершенно разочаровали меня в эту зиму. Володя танцовал очень много, папа тоже езжал на балы с своей молодой женой; но меня, должно быть, считали или еще слишком молодым, или неспособным для этих удовольствий, и никто не представлял меня в те дома, где давались балы. Несмотря на обещание откровенности с Дмитрием, я никому, и ему тоже, не говорил о том, как мне хотелось ездить на балы и как больно и досадно было то, что про меня забывали и, видимо, смотрели как на какого-то философа, которым я вследствие того и прикидывался.
Nevertheless, a reception was to be given that winter at the Princess Kornakoff’s, and to it she sent us personal invitations--to myself among the rest! Consequently, I was to attend my first ball. Before starting, Woloda came into my room to see how I was dressing myself--an act on his part which greatly surprised me and took me aback. In my opinion (it must be understood) solicitude about one’s dress was a shameful thing, and should be kept under, but he seemed to think it a thing so natural and necessary that he said outright that he was afraid I should be put out of countenance on that score. Accordingly, he bid me don my patent leather boots, and was horrified to find that I wanted to put on gloves of peau de chamois. Next, he adjusted my watch-chain in a particular manner, and carried me off to a hairdresser’s near the Kuznetski Bridge to have my locks coiffured. That done, he withdrew to a little distance and surveyed me.
Но в эту зиму был вечер у княгини Корнаковой. Она сама пригласила всех нас и между прочими меня, и я в первый раз должен был ехать на бал. Володя, перед тем как ехать, пришел ко мне в комнату и желал видеть, как я оденусь. Меня очень удивил и озадачил этот поступок с его стороны. Мне казалось, что желание быть хорошо одетым весьма стыдно и что нужно скрывать его; он же, напротив, считал это желание до такой степени естественным и необходимым, что совершенно откровенно говорил, что боится, чтобы я не осрамился. Он велел мне непременно надеть лаковые сапоги, пришел в ужас, когда я хотел надеть замшевые перчатки, надел мне часы как-то особенным манером и повез на Кузнецкий мост к парикмахеру. Меня завили. Володя отошел и посмотрел на меня издали.
“Yes, he looks right enough now” said he to the hairdresser. “Only--couldn’t you smooth those tufts of his in front a little?” Yet, for all that Monsieur Charles treated my forelocks with one essence and another, they persisted in rising up again when ever I put on my hat. In fact, my curled and tonsured figure seemed to me to look far worse than it had done before. My only hope of salvation lay in an affectation of untidiness. Only in that guise would my exterior resemble anything at all. Woloda, apparently, was of the same opinion, for he begged me to undo the curls, and when I had done so and still looked unpresentable, he ceased to regard me at all, but throughout the drive to the Kornakoffs remained silent and depressed.
— Вот, теперь хорошо, только неужели нельзя пригладить этих вихров? — сказал он, обращаясь к парикмахеру. Но сколько ни мазал М-г Charles какой-то липкой эссенцией мои вихры, они всё-таки встали, когда я надел шляпу, и вообще моя завитая фигура мне казалась еще гораздо хуже, чем прежде. Мое одно спасенье была афектация небрежности. Только в таком виде наружность моя была на что-нибудь похожа. Володя, кажется, был того же мнения, потому что попросил меня разбить завивку, и когда я это сделал, и всё-таки было нехорошо, он больше не смотрел на меня, и всю дорогу до Корнаковых был молчалив и печален.
Nevertheless, I entered the Kornakoffs’ mansion boldly enough, and it was only when the Princess had invited me to dance, and I, for some reason or another (though I had driven there with no other thought in my head than to dance well), had replied that I never indulged in that pastime, that I began to blush, and, left solitary among a crowd of strangers, became plunged in my usual insuperable and ever-growing shyness. In fact, I remained silent on that spot almost the whole evening!
К Корнаковым вместе с Володей я вошел смело; но когда меня княгиня пригласила танцовать, и я почему-то, несмотря на то, что ехал с одной мыслью танцовать очень много, сказал, что я не танцую, я оробел и, оставшись один между незнакомыми людьми, впал в свою обычную непреодолимую, всё возрастающую застенчивость. Я молча стоял на одном месте целый вечер.
Nevertheless, while a waltz was in progress, one of the young princesses came to me and asked me, with the sort of official kindness common to all her family, why I was not dancing. I can remember blushing hotly at the question, but at the same time feeling--for all my efforts to prevent it--a self-satisfied smile steal over my face as I began talking, in the most inflated and long-winded French, such rubbish as even now, after dozens of years, it shames me to recall. It must have been the effect of the music, which, while exciting my nervous sensibility, drowned (as I supposed) the less intelligible portion of my utterances. Anyhow, I went on speaking of the exalted company present, and of the futility of men and women, until I had got myself into such a tangle that I was forced to stop short in the middle of a word of a sentence which I found myself powerless to conclude.
Во время вальса одна из княжен подошла ко мне и с общей всему семейству официальной любезностью спросила меня: «отчего я не танцую?» Помню, как я оробел при этом вопросе, но как вместе с тем, совершенно невольно для меня, на лице моем распустилась самодовольная улыбка, и я начал говорить по-французски самым напыщенным языком с вводными предложениями такой вздор, который мне теперь, даже после десятков лет, совестно вспомнить. Должно быть, так подействовала на меня музыка, возбуждавшая мои нервы и заглушавшая, как я полагал, не совсем понятную часть моей речи. Я говорил что-то про высшее общество, про пустоту людей и женщин и, наконец, так заврался, что остановился на половине слова какой-то фразы, которую не было никакой возможности кончить.
Even the worldly-minded young Princess was shocked by my conduct, and gazed at me in reproach; whereat I burst out laughing. At this critical moment, Woloda, who had remarked that I was conversing with great animation, and probably was curious to know what excuses I was making for not dancing, approached us with Dubkoff. Seeing, however, my smiling face and the Princess’s frightened mien, as well as overhearing the appalling rubbish with which I concluded my speech, he turned red in the face, and wheeled round again. The Princess also rose and left me. I continued to smile, but in such a state of agony from the consciousness of my stupidity that I felt ready to sink into the floor. Likewise I felt that, come what might, I must move about and say something, in order to effect a change in my position. Accordingly I approached Dubkoff, and asked him if he had danced many waltzes with her that night. This I feigned to say in a gay and jesting manner, yet in reality I was imploring help of the very Dubkoff to whom I had cried “Hold your tongue!” on the night of the matriculation dinner. By way of answer, he made as though he had not heard me, and turned away. Next, I approached Woloda, and said with an effort and in a similar tone of assumed gaiety: “Hullo, Woloda! Are you played out yet?” He merely looked at me as much as to say, “You wouldn’t speak to me like that if we were alone,” and left me without a word, in the evident fear that I might continue to attach myself to his person.
Даже светская по породе княжна смутилась и с упреком посмотрела на меня. Я улыбался. В эту критическую минуту Володя, который, заметив, что я разговариваю горячо, верно желал знать, каково я в разговорах искупаю то, что не танцую, подошел к нам вместе с Дубковым. Увидав мое улыбающееся лицо и испуганную мину княжны и услыхав тот ужасный вздор, которым я кончил, он покраснел и отвернулся. Княжна встала и отошла от меня. Я всё-таки улыбался, но так страдал в эту минуту сознанием своей глупости, что готов был провалиться сквозь землю, и что во что бы то ни стало чувствовал потребность шевелиться и говорить что-нибудь, чтобы как-нибудь изменить свое положение. Я подошел к Дубкову и спросил его, много ли он протанцовал вальсов с ней. Это я будто бы был игрив и весел, но в сущности умолял о помощи того самого Дубкова, которому я прокричал: «молчать!» на обеде у Яра. Дубков сделал, будто не слышит меня, и повернулся в другую сторону. Я пододвинулся к Володе и сказал через силу, стараясь дать тоже шутливый тон голосу: — «Ну что, Володя, умаялся?» Но Володя посмотрел на меня так, как будто хотел сказать: «ты так не говоришь со мной, когда мы одни», и молча отошел от меня, видимо боясь, чтобы я еще не прицепился к нему как-нибудь.
“My God! Even my own brother deserts me!” I thought to myself.
«Боже мой, и брат мой покидает меня!» подумал я.
Yet somehow I had not the courage to depart, but remained standing where I was until the very end of the evening. At length, when every one was leaving the room and crowding into the hall, and a footman slipped my greatcoat on to my shoulders in such a way as to tilt up my cap, I gave a dreary, half-lachrymose smile, and remarked to no one in particular: “Comme c’est gracieux!”
Однако у меня почему-то недостало силы уехать. Я до конца вечера мрачно простоял на одном месте, и только, когда все, разъезжаясь, столпились в передней, и лакей надел мне шинель на конец шляпы, так что она поднялась, я сквозь слезы болезненно засмеялся и, не обращаясь ни к кому в особенности, сказал-таки: «comme c’est gracieux»61.