---
title: "Youth · Юность"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "C. J. Hogarth"
title_ru: "Юность"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 39 of 45
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-youth/39/
cite: "Leo Tolstoy, tr. C. J. Hogarth, Youth · Юность, section 39. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-youth/39/"
---

# Youth · Юность

*Leo Tolstoy, tr. C. J. Hogarth*

Russian: Юность, Лев Толстой

The end of the trilogy: university, rules for life and their failure, in Russian and English.

## 39. Chapter XXXIX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-youth/39/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-youth/39/#p-N

[¶0] NOTWITHSTANDING that, as yet, Dimitri’s influence had kept me from indulging in those customary students’ festivities known as kutezhi or “wines,” that winter saw me participate in such a function, and carry away with me a not over-pleasant impression of it. This is how it came about. At a lecture soon after the New Year, Baron Z.--a tall, light-haired young fellow of very serious demeanour and regular features--invited us all to spend a sociable evening with him. By “us all”, I mean all the men more or less “comme il faut”, of our course, and exclusive of Grap, Semenoff, Operoff, and commoners of that sort. Woloda smiled contemptuously when he heard that I was going to a “wine” of first course men, but I looked to derive great and unusual pleasure from this, to me, novel method of passing the time. Accordingly, punctually at the appointed hour of eight I presented myself at the Baron’s.

> Russian: Несмотря на то, что под влиянием Дмитрия я еще не продавался обыкновенным студенческим удовольствиям, называемым кутежами, мне случилось уже в эту зиму раз участвовать в таком увеселении, и я вынес из него не совсем приятное чувство. Вот как это было. В начале года, раз па лекции барон З., высокий, белокурый молодой человек с весьма серьезным выражением правильного лица, пригласил всех нас к себе на товарищеский вечер. Всех нас, значит всех товарищей более или менее comme il faut нашего курса, в числе которых, разумеется, не были ни Грап, ни Семенов, ни Оперов, ни все эти плохенькие господа. Володя презрительно улыбнулся, узнав, что я еду на кутеж первокурсников; но я ожидал необыкновенного и большого удовольствия от этого еще совершенно неизвестного мне препровождения времени и пунктуально в назначенное время, в восемь часов, был у барона З.

[¶1] Our host, in an open tunic and white waistcoat, received his guests in the brilliantly lighted salon and drawing-room of the small mansion where his parents lived--they having given up their reception rooms to him for the evening for purposes of this party. In the corridor could be seen the heads and skirts of inquisitive domestics, while in the dining-room I caught a glimpse of a dress which I imagined to belong to the Baroness herself. The guests numbered a score, and were all of them students except Herr Frost (in attendance upon Iwin) and a tall, red-faced gentleman who was superintending the feast and who was introduced to every one as a relative of the Baron’s and a former student of the University of Dorpat. At first, the excessive brilliancy and formal appointments of the reception-rooms had such a chilling effect upon this youthful company that every one involuntarily hugged the walls, except a few bolder spirits and the ex-Dorpat student, who, with his waistcoat already unbuttoned, seemed to be in every room, and in every corner of every room, at once, and filled the whole place with his resonant, agreeable, never-ceasing tenor voice. The remainder of the guests preferred either to remain silent or to talk in discreet tones of professors, faculties, examinations, and other serious and interesting matters. Yet every one, without exception, kept watching the door of the dining-room, and, while trying to conceal the fact, wearing an expression which said: “Come! It is time to begin.” I too felt that it was time to begin, and awaited the beginning with pleasurable impatience.

> Russian: Барон З. в расстегнутом сюртуке и белом жилете принимал гостей в освещенной зале и гостиной небольшого домика, в котором жили его родители, уступившие ему на вечер этого торжества парадные комнаты. В коридоре виднелись платья и головы любопытных горничных, и в буфете мелькнуло раз платье дамы, которую я принял за самую баронессу. Гостей было человек двадцать, и все были студенты, исключая г. Фроста, приехавшего вместе с Ивиным, и одного румяного, высокого штатского господина, распоряжавшегося пиршеством, и которого со всеми знакомили, как родственника барона и бывшего студента Дерптского Университета. Слишком яркое освещение и обыкновенное казенное убранство парадных комнат сначала действовали так охладительно на всё это молодое общество, что все невольно держались по стенкам, исключая некоторых смельчаков и дерптского студента, который, уже расстегнув жилет, казалось, находился в одно и то же время в каждой комнате и в каждом угле каждой комнаты и наполнял, казалось, всю комнату своим звучным, приятным, неумолкающим тенором. Товарищи же больше молчали или скромно разговаривали о профессорах, науках, экзаменах, вообще серьезных и неинтересных предметах. Все без исключения поглядывали на дверь буфета и, хотя старались скрывать это, имели выражение, говорившее: «что ж, пора бы и начинать». Я тоже чувствовал, что пора бы начинать, и ожидал начала с нетерпеливою радостью.

[¶2] After footmen had handed round tea among the guests, the Dorpat student asked Frost in Russian:

> Russian: После чая, которым лакеи обнесли гостей, дерптский студент спросил у Фроста по-русски:

[¶3] “Can you make punch, Frost?”

> Russian: — Умеешь делать жжонку, Фрост?

[¶4] “Oh ja!” replied Frost with a joyful flourish of his heels, and the other went on:

> Russian: — О ja!62 — отвечал Фрост, потрясая икрами, но дерптский студент снова по-русски сказал ему:

[¶5] “Then do you set about it” (they addressed each other in the second person singular, as former comrades at Dorpat). Frost accordingly departed to the dining-room, with great strides of his bowed, muscular legs, and, after some walking backwards and forwards, deposited upon the drawing-room table a large punchbowl, accompanied by a ten-pound sugar loaf supported on three students’ swords placed crosswise. Meanwhile, the Baron had been going round among his guests as they sat regarding the punch-bowl, and addressing them, with a face of immutable gravity, in the formula: “I beg of you all to drink of this loving-cup in student fashion, that there may be good-fellowship among the members of our course. Unbutton your waistcoats, or take them off altogether, as you please.” Already the Dorpat student had divested himself of his tunic and rolled up his white shirt-sleeves above his elbows, and now, planting his feet firmly apart, he proceeded to set fire to the rum in the punch-bowl.

> Russian: — Так ты возьмись за это дело (они были на «ты», как товарищи по Дерптскому Университету), и Фрост, делая большие шаги своими выгнутыми мускулистыми ногами, стал переходить из гостиной в буфет, из буфета в гостиную, и скоро на столе оказалась большая суповая чаша с стоящей на ней десятифунтовой головкой сахару посредством трех перекрещенных студенческих шпаг. Барон З. в это время беспрестанно подходил ко всем гостям, которые собрались в гостиной, глядя на суповую чашу, и с неизменно серьезным лицом говорил всем почти одно и то же: «давайте, господа, выпьемте все по-студенчески круговую, брудершафт, а то у нас совсем нет товарищества в нашем курсе. Да расстегнитесь же, или совсем снимите, вот как он». Действительно, дерптский студент, сняв сюртук и засучив белые рукава рубашки выше белых локтей и решительно расставив ноги, уже поджигал ром в суповой чаше.

[¶6] “Gentlemen, put out the candles!” he cried with a sudden shout so loud and insistent that we seemed all of us to be shouting at once. However, we still went on silently regarding the punch-bowl and the white shirt of the Dorpat student, with a feeling that a moment of great solemnity was approaching.

> Russian: — Господа! тушите свечи, — закричал вдруг дерптский студент так приемисто и громко, как только можно было крикнуть тогда, когда бы мы все кричали. Мы же все безмолвно смотрели на суповую чашу и белую рубашку дерптского студента и все чувствовали, что наступила торжественная минута.

[¶7] “Put out the lights, Frost, I tell you!” the Dorpat student shouted again. Evidently the punch was now sufficiently burnt. Accordingly every one helped to extinguish the candles, until the room was in total darkness save for a spot where the white shirts and hands of the three students supporting the sugarloaf on their crossed swords were lit up by the lurid flames from the bowl. Yet the Dorpat student’s tenor voice was not the only one to be heard, for in different quarters of the room resounded chattering and laughter. Many had taken off their tunics (especially students whose garments were of fine cloth and perfectly new), and I now did the same, with a consciousness that “IT” was “beginning.” There had been no great festivity as yet, but I felt assured that things would go splendidly when once we had begun drinking tumblers of the potion that was now in course of preparation.

> Russian: — Löschen Sie die Lichter aus, Frost!63 — снова прокричал дерптский студент уже по-немецки, должно быть слишком разгорячившись. Фрост и мы все принялись тушить свечи. В комнате стало темно, одни белые рукава и руки, поддерживавшие голову сахару на шпагах, освещались голубоватым пламенем. Громкий тенор дерптского студента уже не был одиноким, потому что во всех углах комнаты заговорило и засмеялось. Многие сняли сюртуки (особенно те, у которых были тонкие и совершенно свежие рубашки), я сделал то же и понял, что началось. Хотя веселого еще ничего не было, я был твердо уверен, что всё-таки будет отлично, когда мы все выпьем по стакану готовившегося напитка.

[¶8] At length, the punch was ready, and the Dorpat student, with much bespattering of the table as he did so, ladled the liquor into tumblers, and cried: “Now, gentlemen, please!” When we had each of us taken a sticky tumbler of the stuff into our hands, the Dorpat student and Frost sang a German song in which the word “Hoch!” kept occurring again and again, while we joined, in haphazard fashion, in the chorus. Next we clinked glasses together, shouted something in praise of punch, crossed hands, and took our first drink of the sweet, strong mixture. After that there was no further waiting; the “wine” was in full swing. The first glassful consumed, a second was poured out. Yet, for all that I began to feel a throbbing in my temples, and that the flames seemed to be turning purple, and that every one around me was laughing and shouting, things seemed lacking in real gaiety, and I somehow felt that, as a matter of fact, we were all of us finding the affair rather dull, and only PRETENDING to be enjoying it. The Dorpat student may have been an exception, for he continued to grow more and more red in the face and more and more ubiquitous as he filled up empty glasses and stained the table with fresh spots of the sweet, sticky stuff. The precise sequence of events I cannot remember, but I can recall feeling strongly attracted towards Frost and the Dorpat student that evening, learning their German song by heart, and kissing them each on their sticky-sweet lips; also that that same evening I conceived a violent hatred against the Dorpat student, and was for pushing him from his chair, but thought better of it; also that, besides feeling the same spirit of independence towards the rest of the company as I had felt on the night of the matriculation dinner, my head ached and swam so badly that I thought each moment would be my last; also that, for some reason or another, we all of us sat down on the floor and imitated the movements of rowers in a boat as we sang in chorus, “Down our mother stream the Volga;” also that I conceived this procedure on our part to be uncalled for; also that, as I lay prone upon the floor, I crossed my legs and began wriggling about like a tsigane; [Gipsy dancer.] also that I ricked some one’s neck, and came to the conclusion that I should never have done such a thing if I had not been drunk; also that we had some supper and another kind of liquor, and that I then went to the door to get some fresh air; also that my head seemed suddenly to grow chill, and that I noticed, as I drove away, that the scat of the vehicle was so sharply aslant and slippery that for me to retain my position behind Kuzma was impossible; also that he seemed to have turned all flabby, and to be waving about like a dish clout. But what I remember best is that throughout the whole of that evening I never ceased to feel that I was acting with excessive stupidity in pretending to be enjoying myself, to like drinking a great deal, and to be in no way drunk, as well as that every one else present was acting with equal stupidity in pretending those same things. All the time I had a feeling that each one of my companions was finding the festivities as distasteful as I was myself; but, in the belief that he was the only one doing so, felt himself bound to pretend that he was very merry, in order not to mar the general hilarity. Also, strange to state, I felt that I ought to keep up this pretence for the sole reason that into a punch-bowl there had been poured three bottles of champagne at nine roubles the bottle and ten bottles of rum at four--making seventy roubles in all, exclusive of the supper. So convinced of my folly did I feel that, when, at next day’s lecture, those of my comrades who had been at Baron Z.’s party seemed not only in no way ashamed to remember what they had done, but even talked about it so that other students might hear of their doings, I felt greatly astonished. They all declared that it had been a splendid “wine,” that Dorpat students were just the fellows for that kind of thing, and that there had been consumed at it no less than forty bottles of rum among twenty guests, some of whom had dropped senseless under the table! That they should care to talk about such things seemed strange enough, but that they should care to lie about them seemed absolutely unintelligible.

> Russian: Напиток поспел. Дерптский студент, сильно закапав стол, разлил жжонку по стаканам и закричал: «ну, теперь, господа, давайте». Когда мы каждый взяли в руку по полному липкому стакану, дерптский студент и Фрост запели немецкую песню, в которой часто повторялось восклицание Юхе! Мы все нескладно запели за ними, стали чокаться, кричать что-то, хвалить жжонку и друг с другом через руку и просто пить сладкую и крепкую жидкость. Теперь уж нечего было дожидаться, кутеж был во всем разгаре. Я выпил уже целый стакан жжонки, мне налили другой, в висках у меня стучало, огонь казался багровым, кругом меня всё кричало и смеялось, но всё-таки не только не казалось весело, но я даже был уверен, что и мне, и всем было скучно, и что я и все только почему-то считали необходимым притворяться, что им очень весело. Не притворялся, может быть, только дерптский студент; он всё более и более становился румяным и вездесущим, всем подливал пустые стаканы и всё больше и больше заливал стол, который весь сделался сладким и липким. Не помню, как и что следовало одно за другим, но помню, что в этот вечер я ужасно любил дерптского студента и Фроста, учил наизусть немецкую песню и обоих их цаловал в сладкие губы; помню тоже, что в этот вечер я ненавидел дерптского студента и хотел пустить в него стулом, но удержался; помню, что, кроме того чувства неповиновения всех членов, которое я испытал и в день обеда у Яра, у меня в этот вечер так болела и кружилась голова, что я ужасно боялся умереть сию же минуту; помню тоже, что мы зачем-то все сели на пол, махали руками, подражая движению веслами, пели «Вниз по матушке по Волге», и что я в это время думал о том, что этого вовсе не нужно было делать; помню еще, что я, лежа на полу, цепляясь нога за ногу, боролся по-цыгански, кому-то свихнул шею и подумал, что этого не случилось бы, ежели бы он не был пьян; помню еще, что ужинали и пили что-то другое, что я выходил на двор освежиться, и моей голове было холодно и что, уезжая, я заметил, что было ужасно темно, что подножка пролетки сделалась покатая и скользкая, и за Кузьму нельзя было держаться, потому что он сделался слаб и качался, как тряпка; но помню главное, что в продолжение всего этого вечера я беспрестанно чувствовал, что я очень глупо делаю, притворяясь, будто бы мне очень весело, будто бы я люблю очень много пить и будто бы я и не думал быть пьяным, и беспрестанно чувствовал, что и другие очень глупо делают, притворяясь в том же. Мне казалось, что каждому отдельно было неприятно, как и мне, но, полагая, что такое неприятное чувство испытывал он один, каждый считал себя обязанным притворяться веселым, для того, чтобы не расстроить общего веселья; притом же — странно сказать, — я себя считал обязанным к притворству по одному тому, что в суповую чашу влито было три бутылки шампанского по десяти рублей и десять бутылок рому, по четыре рубля, что всего составляло семьдесят рублей, кроме ужина. Я так был убежден в этом, что на другой день на лекции меня чрезвычайно удивило то, что товарищи мои, бывшие на вечере барона 3., не только не стыдились вспоминать о том, что они там делали, но рассказывали про вечер так, чтобы другие студенты могли слышать. Они говорили, что был отличнейший кутеж, что дерптские — молодцы на эти дела, и что там было выпито на двадцать человек сорок бутылок рому и что многие замертво остались под столами. Я не мог понять, для чего они не только рассказывали, но и лгали на себя.