That winter, too, I saw a great deal both of Dimitri who often looked us up, and of his family, with whom I was beginning to stand on intimate terms.
В эту зиму я очень часто виделся не только с одним Дмитрием, который ездил нередко к нам, но и со всем его семейством, с которым я начинал сходиться.
The Nechludoffs (that is to say, mother, aunt, and daughter) always spent their evenings at home, at which time the Princess liked young men to visit her--at all events young men of the kind whom she described as able to spend an evening without playing cards or dancing. Yet such young fellows must have been few and far between, for, although I went to the Nechludoffs almost every evening, I seldom found other guests present. Thus, I came to know the members of this family and their several dispositions well enough to be able to form clear ideas as to their mutual relations, and to be quite at home amid the rooms and furniture of their house. Indeed, so long as no other guests were present, I felt entirely at my ease. True, at first I used to feel a little uncomfortable when left alone in the room with Varenika, for I could not rid myself of the idea that, though far from pretty, she wished me to fall in love with her; but in time this nervousness of mine began to lessen, since she always looked so natural, and talked to me so exactly as though she were conversing with her brother or Lubov Sergievna, that I came to look upon her simply as a person to whom it was in no way dangerous or wrong to show that I took pleasure in her company. Throughout the whole of our acquaintance she appeared to me merely a plain, though not positively ugly, girl, concerning whom one would never ask oneself the question, “Am I, or am I not, in love with her?” Sometimes I would talk to her direct, but more often I did so through Dimitri or Lubov Sergievna; and it was the latter method which afforded me the most pleasure. I derived considerable gratification from discoursing when she was there, from hearing her sing, and, in general, from knowing that she was in the same room as myself; but it was seldom now that any thoughts of what our future relations might ever be, or that any dreams of self-sacrifice for my friend if he should ever fall in love with my sister, came into my head. If any such ideas or fancies occurred to me, I felt satisfied with the present, and drove away all thoughts about the future.
Нехлюдовы — мать, тетка и дочь, все вечера проводили дома, и княгиня любила, чтоб по вечерам приезжала к ней молодежь, мужчины такого рода, которые, как она говорила, в состоянии провести весь вечер без карт и танцев. Но, должно быть, таких мужчин было мало, потому что я, который ездил к ним почти каждый вечер, редко встречал у них гостей. Я привык к лицам этого семейства, к различным их настроениям, сделал себе уже ясное понятие о их взаимных отношениях, привык к комнатам и мебели и, когда гостей не было, чувствовал себя совершенно свободным, исключая тех случаев, когда оставался один в комнате с Варенькой. Мне всё казалось, что она, как не очень красивая девушка, очень бы желала, чтобы я влюбился в нее. Но и это смущение начинало проходить. Она так естественно показывала вид, что ей было всё равно говорить со мной, с братом или с Любовь Сергеевной, что и я усвоил привычку смотреть на нее просто, как на человека, которому ничего нет постыдного и опасного выказывать удовольствие, доставляемое его обществом. Во всё время моего с ней знакомства она мне казалась — днями — то очень некрасивой, то не слишком дурной девушкой, но я даже не спрашивал себя на счет ее ни разу: влюблен ли я или нет. Мне случалось разговаривать с ней прямо, но чаще я разговаривал с нею, обращая при ней речь к Любовь Сергеевне или к Дмитрию, и этот последний способ особенно мне нравился. Я находил большое удовольствие говорить при ней, слушать ее пение и вообще знать о ее присутствии в той же комнате, в которой был я; но мысль о том, какие будут впоследствии мои отношения с Варенькой, и мечты о самопожертвовании для своего друга, ежели он влюбится в мою сестру, уже редко приходили мне в голову. Ежели же мне приходили такие мечты и мысли, то я, чувствуя себя довольным настоящим, бессознательно старался отгонять мысль о будущем.
Yet, in spite of this intimacy, I continued to look upon it as my bounden duty to keep the Nechludoffs in general, and Varenika in particular, in ignorance of my true feelings and tastes, and strove always to appear altogether another young man than what I really was--to appear, indeed, such a young man as could never possibly have existed. I affected to be “soulful” and would go off into raptures and exclamations and impassioned gestures whenever I wished it to be thought that anything pleased me, while, on the other hand, I tried always to seem indifferent towards any unusual circumstance which I myself perceived or which I had had pointed out to me. I aimed always at figuring both as a sarcastic cynic divorced from every sacred tie and as a shrewd observer, as well as at being accounted logical in all my conduct, precise and methodical in all my ways of life, and at the same time contemptuous of all materiality. I may safely say that I was far better in reality than the strange being into whom I attempted to convert myself; yet, whatever I was or was not, the Nechludoffs were unfailingly kind to me, and (happily for myself) took no notice (as it now appears) of my play-acting. Only Lubov Sergievna, who, I believe, really believed me to be a great egoist, atheist, and cynic, had no love for me, but frequently disputed what I said, flew into tempers, and left me petrified with her disjointed, irrelevant utterances. Yet Dimitri held always to the same strange, something more than friendly, relations with her, and used to say not only that she was misunderstood by every one, but that she did him a world of good. This, however, did not prevent the rest of his family from finding fault with his infatuation.
Несмотря, однако, на это сближение, я продолжал считать своею непременною обязанностью скрывать от всего общества Нехлюдовых и в особенности от Вареньки свои настоящие чувства и наклонности, и старался выказывать себя совершенно другим молодым человеком от того, каким я был в действительности, и даже таким, какого не могло быть в действительности. Я старался казаться страстным, восторгался, ахал, делал страстные жесты, когда что-нибудь мне будто бы очень нравилось, вместе с тем старался казаться равнодушным ко всякому необыкновенному случаю, который видел, или про который мне рассказывали; старался казаться злым насмешником, не имеющим ничего святого, и вместе с тем тонким наблюдателем; старался казаться логическим во всех своих поступках, точным и аккуратным в жизни, и вместе с тем презирающим всё материальное. Могу смело сказать, что я был гораздо лучше в действительности, чем то странное существо, которое я пытался представлять из себя; но всё-таки и таким, каким я притворялся, Нехлюдовы меня полюбили и, к счастию моему, не верили, как кажется, моему притворству. Одна Любовь Сергеевна, считавшая меня величайшим эгоистом, безбожником и насмешником, как кажется, не любила меня и часто спорила со мной, сердилась и поражала меня своими отрывочными, бессвязными фразами. Но Дмитрий оставался всё в тех же странных, больше чем дружеских отношениях с нею и говорил, что ее никто не понимает, и что она чрезвычайно много делает ему добра. Его дружба с нею точно так же продолжала огорчать всё семейство.
Once, when talking to me about this incomprehensible attachment, Varenika explained the matter thus: “You see, Dimitri is a selfish person. He is very proud, and, for all his intellect, very fond of praise, and of surprising people, and of always being FIRST, while little Auntie” (the general nickname for Lubov Sergievna) “is innocent enough to admire him, and at the same time devoid of the tact to conceal her admiration. Consequently she flatters his vanity--not out of pretence, but sincerely.”
Раз Варенька, разговаривая со мной про эту непонятную для всех нас связь, объяснила ее так: — Дмитрий самолюбив. Он слишком горд и, несмотря на весь свой ум, очень любит похвалу и удивление, любит быть всегда первым, а тетенька в невинности души находится в адмирации перед ним и не имеет довольно такту, чтобы скрывать от него эту адмирацию, и выходит, что она льстит ему, только не притворно, а искренно.
This dictum I laid to heart, and, when thinking it over afterwards, could not but come to the conclusion that Varenika was very sensible; wherefore I was glad to award her promotion thenceforth in my regard. Yet, though I was always glad enough to assign her any credit which might arise from my discovering in her character any signs of good sense or other moral qualities, I did so with strict moderation, and never ran to any extreme pitch of enthusiasm in the process. Thus, when Sophia Ivanovna (who was never weary of discussing her niece) related to me how, four years ago, Varenika had suddenly given away all her clothes to some peasant children without first asking permission to do so, so that the garments had subsequently to be recovered, I did not at once accept the fact as entitling Varenika to elevation in my opinion, but went on giving her good advice about the unpracticalness of such views on property.
Это рассуждение запомнилось мне, и потом, разбирая его, я не мог не подумать, что Варенька очень умна, и с удовольствием, вследствие этого, возвысил ее в своем мнении. Такого рода возвышения, вследствие открываемого мною в ней ума и других моральных достоинств, я производил, хотя и с удовольствием, с некоторой строгой умеренностью и никогда не доходил до восторга, крайней точки этого возвышения. Так, когда Софья Ивановна, не устававшая говорить про свою племянницу, рассказала мне, как Варенька в деревне, будучи ребенком, четыре года тому назад отдала без позволения все свои платья и башмаки крестьянским детям, так что их надо было отобрать после, я еще не сразу принял этот факт, как достойный к возвышению ее в моем мнении, а еще подтрунивал мысленно над нею за такой непрактический взгляд на вещи.
When other guests were present at the Nechludoffs (among them, sometimes, Woloda and Dubkoff) I used to withdraw myself to a remote plane, and, with the complacency and quiet consciousness of strength of an habitue of the house, listen to what others were saying without putting in a remark myself. Yet everything that these others said seemed to me so immeasurably stupid that I used to feel inwardly amazed that such a clever, logical woman as the Princess, with her equally logical family, could listen to and answer such rubbish. Had it, however, entered into my head to compare what, others said with what I myself said when there alone, I should probably have ceased to feel surprise. Still less should I have continued to feel surprise had I not believed that the women of our own household--Avdotia, Lubotshka, and Katenka--were superior to the rest of their sex, for in that case I should have remembered the kind of things over which Avdotia and Katenka would laugh and jest with Dubkoff from one end of an evening to the other. I should have remembered that seldom did an evening pass but Dubkoff would first have, an argument about something, and then read in a sententious voice either some verses beginning “Au banquet de la vie, infortune convive” or extracts from The Demon. In short, I should have remembered what nonsense they used to chatter for hours at a time.
Когда у Нехлюдовых бывали гости и между прочими иногда Володя и Дубков, я самодовольно и с некоторым спокойным сознанием силы домашнего человека удалялся на последний план, не разговаривал и только слушал, что говорили другие. И всё, что говорили другие, мне казалось до того неимоверно глупо, что я внутренно удивлялся, как такая умная, логическая женщина, как княгиня, и всё ее логическое семейство могло слушать эти глупости и отвечать на них. Ежели б мне тогда пришло в голову сравнить с тем, что говорили другие, то, что я говорил сам, когда бывал один, я бы верно нисколько не удивлялся. Еще бы меньше я удивлялся, ежели бы я поверил, что наши домашние — Авдотья Васильевна, Любочка и Катенька были такие же женщины, как и все, нисколько не ниже других, и вспомнил бы, что по целым вечерам говорили, весело улыбаясь, Дубков, Катенька и Авдотья Васильевна; как почти всякий раз Дубков, придравшись к чему-нибудь, читал с чувством стихи: «Au banquet de la vie, infortuné con vive...»64 или отрывки «Демона», и вообще с каким удовольствием и какой вздор они говорили в продолжение нескольких часов сряду.
It need hardly be said that, when guests were present, Varenika paid less attention to me than when we were alone, as well as that I was deprived of the reading and music which I so greatly loved to hear. When talking to guests, she lost, in my eyes, her principal charm--that of quiet seriousness and simplicity. I remember how strange it used to seem to me to hear her discoursing on theatres and the weather to my brother Woloda! I knew that of all things in the world he most despised and shunned banality, and that Varenika herself used to make fun of forced conversations on the weather and similar matters. Why, then, when meeting in society, did they both of them talk such intolerable nothings, and, as it were, shame one another? After talks of this kind I used to feel silently resentful against Woloda, as well as next day to rally Varenika on her overnight guests. Yet one result of it was that I derived all the greater pleasure from being one of the Nechludoffs’ family circle. Also, for some reason or another I began to prefer meeting Dimitri in his mother’s drawing-room to being with him alone.
Разумеется, что, когда бывали гости, Варенька меньше обращала на меня внимания, чем когда мы были одни, — и тогда уже не было ни чтения, ни музыки, которую я очень любил слушать. Разговаривая с гостями, она теряла для меня главную свою прелесть — спокойной рассудительности и простоты. Помню, как ее разговоры о театре и погоде с братом моим Володей странно поразили меня. Я знал, что Володя больше всего на свете избегал и презирал банальности, Варенька тоже всегда смеялась над притворно занимательными разговорами о погоде и т. п., — почему же, сойдясь вместе, они оба постоянно говорили самые несносные пошлости, и как будто стыдясь друг за друга? Всякий раз после таких разговоров я втихомолку злился на Вареньку, на другой день подсмеивался над бывшими гостями, но находил еще больше удовольствия быть одному в семейном кружке Нехлюдовых. Как бы то ни было, я начинал находить больше удовольствия быть с Дмитрием в гостиной его матери, чем с ним одним с глазу на глаз.